Дикие дети, сукины дети

Если я что-то и знал о Ральфе, так это то, что он умеет правильно выйти из положения. Поэтому я сидел в спальне безвылазно, понимая, что в один из завтраков, обедов или ужинов, которые наша сплоченная горем стая не любит пропускать, он вернет Слепого. И когда тот все-таки появился, ведомый твердой рукой на плече, я не выдержал и взбесился. Не знаю, из-за чего случилось это бешенство, от трясучего ожидания ли, в котором я перемалывал у себя в голове каждое мнение стаи на счет того, каков Ральф и что там со Слепым делается, или же просто от того, с каким видом они — оба — вошли. Будто ничего не произошло. Будто Ральф частенько выводит Слепого прогуляться по Наружности, чтобы получить там в морду и равнодушно потом светить синяком еще недели две. Я вызверился так, что чуть не опрокинул стол, на котором сидел, спрыгивая. Вперед не бежал — летел, только рукава накинутой рубашки колыхались. Кажется, эта самая рубашка упала мне под ноги, когда я едва ли не отпихнул Ральфа от Слепого. Благо, он сам сообразил отойти, а Слепец тут же шагнул мне за спину, явно чуя, что может заслуженно получить коленом в копчик. Повисло молчание, а затем я заорал — или просто очень громко и нервно рявкнул. — Катись к черту! Ральф и бровью не повел. Он ожидал такой реакции, все ожидали, особенно Табаки, который сочинил не менее десятка сценариев развития событий. В одном из них я откусываю Ральфу оставшиеся пальцы. Не такая уж и плохая затея, от исполнения которой меня удерживало лишь то, что потом Македонскому придется весь вечер возиться с пятнами крови. Я откровенно перенервничал и сдал, а еще злорадствовал, видя синяк на воспитательском лице. Мне не пришлось кричать дважды, Ральф развернулся и ушел. В ту же секунду мне на плечо опустилась холодная рука, и я чуть заново не озверел от того, как синхронно у этих двоих получается приводить мои нервы в порядок. — Угомонись, Сфинкс. Он сделал то, что должен был. Ненавижу эти идеальные фразы. Особенно от человека, который скоро пойдет кошмарными пятнами и уже выглядит как труп — то есть, еще хуже, чем всегда, хотя и казалось порой, что хуже уже некуда. И все-таки слушаться Слепого — это приличный кусок меня, часть биографии и привычный образ жизни. Я выдыхаю. Как и все, я делаю вид, что не знаю про Крестную, но в отличие от остальных — по своим причинам. Мне это противно. И совсем уж тошно смотреть на то, что Слепой за это получил. За спасение Дома, рыцарь в кровавых струпьях, мать его, благодетель вселенского масштаба, кто узнает — вылепит памятник из окурков и жвачки в натуральную величину. Они еще цветы туда понесут. И книжки. Слова у меня так и не находятся. Повернувшись, я молчу в это безмятежное лицо, пока руки — одни на двоих — дрожат и за меня, и за своего хозяина. Этими руками, уставшими, испуганными, он обнимает меня, и теперь уже не ясно, кто кого успокаивает. Мне отвратительно хочется плакать, но в место этого я просто жму вожака и идиота в одном бледном лице к спинке общей кровати и дышу ему в плечо, неловко согнувшись. Он обвивает меня с обеих сторон, приподнимается на цыпочки, а затем и вовсе садится на эту самую спинку. Я оказываюсь между двух острых коленок. Этим вечером меня наглухо клинит, рассудок сбоит. Мне бы хватило отпинать Ральфа и наорать на Слепого, но в итоге на Ральфа я лишь накричал, даже не в полную силу, а сорвался на готовом к этому Слепом. Самое обидное — сам я готов не был. Горячий рот и стискивающие мои ребра пальцы кажутся далеким воспоминанием, но никак не реальностью, потому что в реальности мне не четырнадцать, грядет выпуск, и мы со Слепым уже давно сказали друг другу «нет». Стая скоро вернется, это хлещет и подгоняет. Слепой прокусывает мне губу, пока я стаскиваю его с кровати и подталкиваю в сторону туалета. Кажется, я рычу и ногами путаюсь в собственной рубашке. Кажется, я изменяю Русалке, принципам и здравому смыслу, возвращаюсь в то самое состояние, когда весь мир сужается на одном Слепом, а люди и прочая жизнь сливаются в одно неинтересное месиво. Самое четкое на его фоне — слепые глаза. Я выхожу первым, как раз за пару минут до того, как Табаки разорвет. — Верну-у-ули-и! — взвывает он сигнализацией, и даже Лорд, сидящий рядом, не морщится, а улыбается. И непонятно, чего орет, ведь это всего лишь я, а Слепой до сих пор отмокает в душе, но я все равно киваю, согласный и довольный. Вернули. Какое счастье. Я заваливаюсь спать с пустой головой. Впервые за все это время.