Дикие дети, сукины дети

Македонский любит мед, бродячих собак и растянутые свитера. Ненавидит белый цвет и ромашки, но больше всего он не любит, когда смотрят на его руки. Смуглые, в редких веснушках, с обкусанными ногтями и окровавленными болячками - Мак прячет их в длинных рукавах свитера и пытается скрыть. Редко когда тонкая ладонь показывается на глаза - как только Падший чувствует свою уязвимость, сразу прячет израненную кисть обратно, комкая тонкими пальцами шерстяную ткань и отчаянно краснея. Македонский не любит когда на его руки смотрят, а потому когда Горбач, широко распахнув глаза, хватает Мака за руку и притягивает ладонь ближе, рассматривая жуткие порезы и раны, Падший роняет веник и застывает с несчастным выражением лица, пряча глаза в отросшей челке и не пытаясь сопротивляться - хватка у Горбача хоть и не сильная, но цепкая. - Кошмар... - тянет Горбач, чуть ли не носом утыкаясь в тыльную сторону кисти Македонского, высматривая кровоточащие ранки. - Ты как умудрился так руки запустить? Сглотнув и опустив голову, Мак отдернул руку и отвернулся. - Все в порядке, - тихо прошептал он. - Правда. Не обращай внимания. Бесшумно подняв веник, Македонский отошел в другой конец комнаты и вновь стал подметать уже чистый пол. Вздохнув, Горбач принялся потрошить содержимое тумбочки - бинты и спирт нашлись среди завалов подушек на общей кровати - где-то здесь вчера Сфинкс и Шакал штопали Слепого, покрытого многочисленными порезами, оставленными Крысой, словно та пыталась зарезать его как минимум шестью разными способами. - Подойди, - тихо требует Горбач, упрямо вглядываясь в несчастные глаза Македонского - вот-вот и заплачет, думается Горбачу, но Мак, отчаянно кусая губы и заламывая запястья, плетется к нему и, затравленно поглядывая, протягивает скрытые тканью ладони вперед. - Не бойся так, я не собираюсь тебя кусать, - почти ласково говорит Горбач, закатывая свитер Падшего по локоть. Изо рта вырывается глубокий и резкий выдох, словно Горбача с силой ударили в солнечное сплетение. - Боже... - еле выдавил он из себя, рассматривая раны - глубокие, иногда параллельные, словно кто-то очень дикий и хищный рвал руки Мака, раздирая. - Какой волк на тебя напал, Македонский? Зрачки Ангела внезапно расширились и он, отдернув руки от состайника, рванул к выходу, на ходу вытирая слезы. До Горбача поздно дошло, какие страшные слова он сказал. И как недалеко он ушел от правды. Не раз он проклинал себя, не раз наказывал, неделю засыпая в колючем свитере на голое тело, но ни одна из его попыток оправдать себя не была абсолютно полноценной - и слезы, текущие из глаз Македонского, словно яд, разъедали все естество Горбача. Он вряд ли сможет простить себе случившееся, а потому, убегая на ту сторону, каркает громче и горестнее, чем звенят цепи на запястьях Падшего.