Пять раз, когда Джон увидел смерть (и один, когда не увидел)

Когда Джон встретил Шерлока, что-то в его душе проснулось. Оно развернулось, как цветок, а Шерлок был солнцем и, да, если бы мерзавец знал, что он сейчас был чем-то, равняющемуся к Солнечной системе, он бы нахмурился. Но тем не менее, это верно. Он безумен и прекрасен, с острым умом, прям как его смешные скулы, и иногда, когда Джон читает газету, а Шерлок препарирует нечто отвратительное, он думает самому себе "где я был до этого?". Но все это произойдет в дальнейшем. Этот прекрасный, удобный бытовой момент, неведомый для Джона в первую ночь, когда они встретились. В первую ночь, когда розовый чемодан был найден в драматическом характера мистера Холмса еще более конкретизируя, единственное, что знал Джона о нем - насколько холоден гений с острым взглядом и в равной степени острым языком. Ему не хватает социальной милости и этикета, при этом не особо склонен приобретать это, но он также несомненно люминесценен. Что-то в этом мужчине тянет Джона закрыть глаза на момент встречи с ним. Романтика может принудительно вызывать притяжение, но Джон хорошо знал: это нечто сильное, нечто ожесточенное, что привлекло Джона к Шерлоку. Он черная дыра, засасывающая Джона прочь от мягкой орбиты внутрь вакуума неизвестных чудес, опасных преследований, в тайны, которые нужно решить, и, о мой бог, да! Он снова жив! Поэтому, Джон не удивлен, когда спустя девять часов от их встречи, он находит себя готовым убить человека ради Шерлока. Его руки совсем не дрожат, когда он поднимает выпрямленную руку на таксиста, направленую в правое легкое, пуля пройдет прямиком в сердце, с риском зацепить плечо Шерлока - нажимает на курок, прекрасно зная, что сейчас закончит жизнь другого человека. В отличии от других времен, это заполнит его сердце с облегчением, без сожаления. Он опускает пистолет и выпускает длинный дрожащий выдох. Он не понял, что он держал в руках, как он пробирается из здания под прикрытием тени, но он находит себя в облегчительно странном чувстве. Позже, Шерлок подходит к нему с понимающим взглядом, смешное оранжевое одеяло висит на его плечах как плащ. - Хороший выстрел. Джон играет невиновного в течение десяти секунд, прежде чем вспоминает, что имеет дело с человеком, который может понять состояние твоего брака по потертостям на обручальном кольце. Это довольно бессмысленно, пытаться обмануть его, правда? Поэтому, Джон признает это, отвечая ему в глаза, как солдат, кем он и является: - Да. Минутой позже они хихикали, что совершенно неуместно. - Шерлок, тсс, это место преступления! - и уровень дофамина возрастает в крови Джона, заставляя ее петь в его жилах. - Ужин? - Шерлок немного причудливо улыбается половиной губ. - Я голодный. С тех пор, все прекрасно и великолепно, потому что игра началась и Шерлок Холмс будет жить, чтобы увидеть следующий день и на этот раз, только в этот раз, смерть в руках Джона будет сиять, как победа. Он спас нечто ценное. Он отлично выспится сегодня.

***

Пятый раз - Не двигайся, стой там, где стоишь. Он прекрасен. Даже прямо сейчас, сидя на краю здания в его плаще, что вздымался за ним, как крылья ворона. Он совершенно увлекательный. Такой драматичный, этот способ смерти, такой наигранный, такой Шерлоковский. Это действительно имеет только один смысл, что он намерен встретиться со своей судьбой, как будто он в шекспировской пьесе, вместо реальности. Весь этот акт попахивает поэтической трагедией. Если бы это была не жизнь Джона, и это был не его лучший друг, он, возможно, уже бы закатил глаза на полную театральность всего этого. - Никто не может быть умнее этого. О, теперь он захотел побыть скромным? О нет, простите, детектив, ТЫ обязан быть умнее. Ты умнее этого. Вот так все просто. - Это все был трюк. Это все был магический трюк. Ох, это ложь. Шерлок действительно так мало думает о нем? Как он может так очевидно приврать, когда Джон уставился в глаза ему несколько раз и видел его душу? Я видел правду, Шерлок. Ты забыл это, я тебя знаю. Джон действительно не готов поверить, что Шерлок умрет, даже когда он говорит "Прощай, Джон" и бросает мобильный на пол. Он не верит, что тот умрет, даже когда он падает, разрывая воздух в изящном лебедином погружении. Джон не верит, что он умрет, пока не садится на корточки два и шесть дюймов от окровавленого Шерлока, сломанного тела и его пальцы яростно вжимаются в его запястье. Ничего. Ни удара, ни подтверждения, ни звука, ни сердца. Его глаза чисты, кристально голубые, его волосы черные и кудрявые, а лицо удачный танец фарфоровой кожи с резкими скулами и поцелованными кровью пухлыми губами. В любой другой обстановке, у него был бы красивый вид чтобы на него смотреть, но сейчас так много запекшейся крови, кусков мяса и костей, что Джон вынужден прикусить кулак, чтобы не закричать. Вдруг, ему вновь двенадцать, он присел над телом умирающего ребенка, руки в крови, бесполезный, рыдающий и испуганный. Только теперь он доктор и должен знать лучше. Только, уже поздно, да? Слишком поздно, слишком плохо. Джон стал врачом, чтобы не испытывать этого чувства, но, как оказывается, медицинское обучение не говорит ничего о том, что нужно делать, когда человек уже мертв и его пульс тих, как в могиле. Он рассеяно замечает крик, длинный плач с нотой ужаса, пока фельдшер не берет его за плечи и говорит: - Все в порядке. И он понимает, что это ему. Лица людей тают, кружат в неразличимые телесные пятна, зависшие над воротниками. Его едва ли волнует чье лицо стоит запомнить так или иначе? Шумы вокруг него искажаются, как испорченная, изжеванная кассета. Кто-то ловит его, когда он на грани обморока (упс, нога вновь шатается) и кто-то помог ему стоять, обернул в одеяло, для шока, как ему сказали, и добавили: - Успокойся, дыши, с тобой все будет хорошо. Эх, но это тоже была ложь. Потому что солнце Джона умерло, он жил один во вселенной без орбит, и ничего, ничего, никогда больше не будет в порядке.