puzzle

они уходят один за другим, и это смешно, нелепо, жутко, этого просто не может быть. уходят: собирают разбросанные по углам шмотки, вытаскивают из-под кроватей одинокие грустные носки, проверяют не забыли ли зарядное… пакуют вещи в большие некрасивые сумки, а хансоль только и может, что стоять и смотреть, потому что он не имеет права пытаться что-то там изменить. сказать, закричать: «эй, дураки, куда вы. мы ведь даже не стали популярными как эксо. нам нельзя распадаться. нам по отдельности вообще не». молчит. жуёт губу, до крови-кровищи. больно, но в груди всё равно больнее. там кажется вообще живого места не осталось. не взлетели, не произошло никакой магии — а так ведь хотелось. может, они и не верили в то, что что-то выгорит, что их ждёт головокружительный бешеный успех, но они пытались, они сделали всё, что могли. чтобы снова оказаться не? недо? недостаточными? остатками? объедками на большом праздничном столе? цветы, и ленты, и фарфор. музыка, льющая словно отовсюду. не для них, не про них. большие грубые сумки вмещают в себя одежду, обувь и зубные щётки. на воспоминания и привязанности места не остаётся. в такие дни мир становится тише. никто не смотрит телевизор, не разговаривает толком. не поёт. даже шум за окном стихает, словно машины не едут по дорогам, а крадутся. хансоль крадётся тоже — в комнату, за спину, взглядом между лопаток. серая футболка, светлые волосы на затылке. донсон аккуратно складывает рубашку и кладёт её на дно сумки. хансоль прижимается щекой к прохладному дверному косяку и наблюдает — всегда просто наблюдает. если бы донсон выложил из сумки все свои вещи, хансоль бы в неё поместился. куда он пойдёт и что будет искать — донсон не говорит об этом, хансоль и не спрашивает. за последние два дня они не обменялись и десятком слов: слишком они тяжёлые и шершавые, царапают язык и нёбо. их пути просто… разойдутся. и с этим, наверное, надо будет как-то жить. без огромных донсоновых лапищ, и широких улыбок, и того, как он иногда хватает хансоля и тащит куда-то, легко и уверенно, и хансолю в такие моменты так хорошо, что кажется, он может просто захлебнуть этим бессмысленным счастьем. донсон потом ставит его на пол и говорит что-то нелепое, вроде «мы успешно приземлились» или «добро пожаловать домой», а хансоль еле держится на ногах: такие у него в груди бушуют ветры. дома стало так пусто, хочет сказать хансоль, донсон словно слышит его мысли — оборачивается, лицо грустное, серьёзное и усталое, хансоль не любит видеть его таким. — к восьми надо быть на вокзале, — донсон убирает чёлку назад, а потом просто как-то весь сдувается, словно из него выпустили всю силу, державшую эти плечи и спину. — до сих пор как-то не верится. хансоль открывает рот, хрипит, кажется, что-то, а потом срывается к донсону и лупит его по руке кулаками. это жалко, наверное, и едва ли хоть немного больно, но хансолю так плохо, от него словно кусок отрывают, живой, пульсирующий, совсем его кусок. донсон кладёт ладонь ему на макушку, гладит ласково, а потом отстраняется и возвращается к сумке. кладёт в неё бережно джинсы, в угол запихивает скрученную пару носков. скажи, что ещё ничего не закончилось, что мы — это всё те же самые старые привычные мы, которые толком не знают, что друг с другом делать, но ведь пытаются.