Помни меня

*** 2011 год ***

Многолетняя пыль, въевшаяся в его руки, сделала их практически черными и неприятно шершавыми. Грязь противно колола между пальцами и на ладонях, когда он сжимал их в кулаки. Он морщился и чувствовал, как тянет кожу от все той же, мутной пыли, осевшей на лицо. И еще, теперь свежим воздухом было больно дышать. Он врывался в грудь проворным беспощадным потоком, заставляя хрипло кашлять. До головокружения и темноты в глазах. Хотя, Виктор так к ней привык. Сколько эта ледяная чернота окружала его, он не знал. Но, казалось, он очень долго бродил в этом, сотканном из пыльной тьмы, лабиринте, тщетно пытаясь отыскать выход. Устал скользить ладонями по неровным стенам. Успел смириться с мыслью о том, что этот темный плен рано или поздно окажется его склепом, сырым, холодным, смрадным и прогорклым от грязи. Чудо, что он вдруг увидел свет. Случайность. Но она вывела его из опостылевшего мрака на улицу, прямо в лес. Не особенно знакомый ему, но все же, это давало надежду. Пусть слабую. Но она была. Билась робкой, отчаянно желающей жить птицей. И сердце, опьяняемое ею, билось сильнее. Не смотря на головокружительную слабость. Дрожь в ногах. И нестерпимую, доводящую до сумасшествия жажду. Язык, казалось, распух. Практически присох к небу. И вязкая, запекшаяся слюна отвратительно неприятно стягивала растрескавшиеся губы. В ушах звенело. А такой привычный ему ранее шум леса, усиливал этот звон, раздразнивая головную боль до невозможного. Измотанный, он едва видел перед собой осыпанную густой хвоей и, немного подгнившими от сырости, листьями землю. Бледные блики разбегались в глазах, и чернота настырно проскальзывала в сознание, вот-вот готовая заполонить его целиком. Виктор, как мог, отмахивался от нее, через силу заставляя себя идти вперед. Наплевав на усталость. Он должен. Должен идти. Если ему удалось выбраться, значит, он может помочь. Нет. Он обязан. Обязан помочь Андрею, маленьким Наде и Игорьку, Вике, Галине Васильевне, Елене… им всем. Если успеет. Сузившееся до одной единственной мысли сознание, подгоняло его, помогало идти вперед. Еле-еле волоча усталые ноги. Он опирался руками о стволы деревьев, повисая на них, практически без сил. С каждым разом сползая вниз, все ближе к земле. И не находя возможности подняться. Выпотрошенный эмоционально, голодный. Отупевший, почти обезумевший от бессилия, он пробирался по лесу, гонимый обыкновенным инстинктом. Жить. Вперед. Уже ползком. На четвереньках. Загребая руками влажную землю, с чавканьем просачивающуюся между грязными избитыми пальцами. Она пахла чем-то маняще-прелым. Сладким. И это приятно раздражало ноздри. На задворках сознания металась мысль о том, что он готов есть эту ароматную землю. Вопреки здравому смыслу. Хотя. Здравый смысл где-то потерялся, незаметно испарившись. И, до этого знакомые имена людей, которых он стремился спасти, вдруг потеряли свою значимость, затершись, истрепавшись в сознании. Они словно проиграли в битве первобытному инстинкту выжить. И потому, пустым, ничего не значащим звуком неловко маячили в голове, постепенно растворяясь. Осталась только скользящая под ладонями земля и ее дразнящий запах. А он полз вперед. Уже машинально. Рвано вдыхая аромат лесной гнили. И уже успел забыть, кто он и зачем он здесь.

***

Если верить врачам и газетам с сегодняшней датой, то он случайно оказался в ловушке логосовского подземелья почти два месяца назад. Естественно, сейчас никто не знал о том, что он имеет отношение к этому месту. Только немногочисленные обитатели его школы, но они унесли это с собой в могилу. И сейчас он стоял недалеко от нее. С невысокого холма Виктор смотрел на обожженное с одной стороны, изуродованное здание «Логоса». Оно было мертвым, как и все люди, населявшие его совсем недавно. И дождь, ливший с самого утра, скорбел вместе с Виктором. Оплакивая тех, кто погиб здесь. Маленьких и взрослых. Но всем бы жить еще… Виктор судорожно втянул в себя прохладный октябрьский воздух. Мутный дождь, гудевший в лесу, проливался на него сплошным потоком. Но Виктор нарочно не взял с собой зонт. Ему хотелось промокнуть. Хотелось пропитаться этим плачем, словно он способен был излечить ту рану, что зияла у него прямо в груди. Но разве возможно? Очнувшись в больнице, остро вспомнив произошедшие как будто сейчас события, он ощутил себя предателем. Потому что не успел. Не помог. Не помог своей семье, погибшей в школе и в застенках ее длинных подземелий, близким, горячо любимым людям, друзьям. И что теперь он здесь, на руинах некогда красивого здания, пытается вымолить у них прощение? У младшей сестры, которую он подвел в очередной раз? У маленькой племянницы, доверчиво льнувшей к нему, приносившей рисунки и вечно засыпающей его самыми разными вопросами? У, не по возрасту серьезной, девочки-отличницы, среди окружившего их хаоса отвоевавшей им двоим робкий клочок скромного счастья? Такого простого, осторожного и невыносимо нужного… У них всех? Бесследно исчезнувших теперь. Но живых в его воспоминаниях. А они саднили душу, царапая и раня. Почти до крови. И сегодня он плакал. Навсегда прощаясь с ними и с самим собой. Это было больно и мучительно, но так необходимо и важно. Ведь жить, оставаясь прежним, было нельзя. Для всех остальных людей он уже не тот, кем является. Виктор угрюмо усмехнулся. За свою жизнь под своим настоящим именем он прожил всего-то лишь двенадцать лет. И теперь, вновь он - другой человек, который даже никогда близко к «Логосу» не был. Но как тяжело. И совестно. Перед всеми ними. Родными. Всеми до единого. Погибшими. Без него. Оставаться с этим дольше стало невыносимо. Кинув последний долгий прощальный взгляд на школу, Андрей Истратов развернулся и медленным шагом отправился прочь, чуть поскальзываясь на влажной от дождя земле. Решение уехать отсюда навсегда пришло как-то само.