Итальянский поцелуй

И он напился. Бессовестно и безбожно. C Лобановым и Ричардсом. Выкурил пачки две сигарет, жадно затягиваясь так, что шкварчащий кончик за раз съедал по сантиметру табака. Выел почти всю закуску, вспомнил практически все маты, выученные за прожитые годы, прокричал их с балкона; после чего, на пару с Семеном, исполнил "Демобилизацию" и пару раз громко срыгнул, получив одобрительную похвалу от своего товарища с армейским прошлым. Он бы и первую попавшуюся девку на улице словил - чтобы привести домой и взять прямо там, на кухонном столе, перед самым носом у этой наглой морды с ухмыляющимися серыми глазами. С этими гребаными серыми глазами! Глеб никогда не замечал таких самых у других парней... Да их и не бывает. Вот разве - у этого буржуя, с его буржуйскими генами! Что же он сидит почти трезвый? Когда он научился так ловко пропускать "заходы"? Обычно напивается самым первым, а тут его даже не повело. Лишь смотрит молчаливо. Подводит ситуацию к грани, когда Лобанов наконец-то заметит неладное и начнет расспросы. Только не будет этого. Лобанов не заметит, он уже пьян и невменяем. Он не видит, что Глеб прижат к стенке, загнан в ловушку, пойман с поличным и... ничего не может сделать, потому что - репутация. Потому что жаловаться некому. Он неволей стал "невоином" - тем самым, который один в поле. Его ловко обвели вокруг пальца и выставили не в лучшем свете (пусть всего лишь перед самим собой). И Ричардс, довольный котяра, не горит желанием накваситься лишь только потому, что наслаждается созерцанием ничтожного Романенко, как наслаждался этим сегодня, до прихода Семы, доказывая абсолютно абсурдные, несусветные вещи... - Да, я повелся! - вскрикнул Глеб, резко подняв голову, которая мирно покоилась на его ладонях. - А что такое?! А я не ожидал подвоха! Понятно... - продолжал он пьяный бред, мямля слова, словно с кашей во рту. - Понятно тебе? - ткнул он пальцем в сторону Фила. - Ты чего, Романыч? - Семен поднял заплывшие глаза. - Я чего? Ты у этого буржуя спроси, чего это он. - Чего это ты? - Лобанов медленно повернул тяжелую голову к Ричардсу. - Я ничего. А он чего? - и это был самый искренний вопрос за последние тридцать секунд. - Ты чего? - он не спеша повернулся к Глебу. - Да вы достали! "Чегошники"! Идиоты! Дай я вылезу! - он пнул Лобанова по ноге и выбрался из-за стола. - Эй, Глебка, ты обиделся?.. - Семен попытался встать, но тут же увальнем плюхнуться на прежнее место. - Я могу ошибаться, но по-моему, Глеб не смог пережить того факта, что русские недалеко ушли от этих, цитирую: "буржуев". - Попытка Фила изречь сие как можно язвительнее провалилась с треском. Американец помрачнел. Нехорошее предчувствие подсказывало ему, что желая восстановить свое собственное самолюбие, он очень круто проехался по чужому. - В смысле русские недалеко ушли? - пьяный Лобанов тщетно старался вникнуть в ситуацию. - В прямом смысле, - кинул он небрежно, вытягивая шею: - Глеб, ты куда?! Глеб! - Фил выскочил из-за стола и рванул в коридор, но входная дверь закрылась быстрее, чем он смог разглядеть хоть что-то, в частности - надел ли тот хотя бы куртку. Ричардс уткнулся лбом о косяк и глубоко вздохнул. - Постойте-ка... - Он подскочил к вешалке и начал перебирать висевшую на ней верхнюю одежду: - Oh, great! Пошел раздетым! Интерн сел на дермантиновый пуфик, соображая, как поступить дальше. В одиночку он Глеба домой не затащит, даже если прямо сейчас пустится вдогонку. Тот напился, обиделся и, очевидно, разозлился. Вероятнее всего, возврат блудного сына закончится потасовкой, в которой опять придется получать по лицу. Значит, остается уповать на многочисленных друзей Романенко и на дождь, который льет уже минут пятнадцать, а значит обязательно "загонит" его к кому-то в гости. Раздался звонок. Фил вскочил, распахивая дверь со скоростью света под радостное: "Глеб!" - Привет, Фил. - Оля? А чего ты пришла? - Разве Семен не предупредил, что я приду? - из-за влажной погоды ее курчавые волосы наэлектризовались и забавно растрепались в разные стороны. - Нет, не предупредил, - ответил Фил и тут же радостно добавил: - Я у мамы вместо веника! - Чего? - Вместо веника, - простодушно повторил американец. - Фил, это не является комплиментом в России, и даже шуткой. Не говори такого никому! - Ой, правда? Прости. Я действительно не знал... - Ничего. И не вместо веника, а вместо швабры. - Она попыталась заглянуть ему через плечо: - Так а где Сёма? - Эмм... - опасливый взгляд в сторону кухни и виноватый на Олю. - Понятно, - поджала она губы. Семена выволакивали из квартиры не долго, минут тридцать. Решившая, что после примирения это ее священный долг и обязанность - доставить мужа домой в любом виде, Оля настояла на своем, вызвала такси и погрузила в него супруга. Зачем он решил наклюкаться, зная, что надо будет возвращаться к жене - вопрос, ответ на который она выпытает у него завтра. А пока: - Спасибо, Фил, - поблагодарила девушка и хлопнула дверцей машины. Та тронулась с места и направилась к выезду на главную дорогу. - Тебе спасибо, - тихо ответил Фил, провожая взглядом забрызганный грязью бампер. Ему определенно хотелось побыть одному, и как-то не очень - терпеть рядом с собой пьяный организм Семена. Надо было напиться со всеми заодно и не выпендриваться. А вот теперь... Немного мерзко на душе. Мерзко и пусто. И Глебу не позвонишь, потому что телефон остался в кармане куртки - он пиликал уже раза три, оповещая о том, что некая "Ксюша-большие-сиськи" настойчиво требует аудиенции.       Убирать на кухне Ричардс не стал - не до того. Открыл окна, выключил во всей квартире свет и пошел спать. Никакого душа - стянул верхнюю одежду и в трусах завалился в кровать. Тишина. Покой. Глеб не пропадет. У него столько друзей - можно не волноваться. Оля забрала Лобанова в абсолютно невменяемом состоянии, значит - перемирие. Причем настоящее. Значит, Семен съедет с квартиры и она будет в их полном распоряжении. Они тоже помирятся, забудут все эти глупости, перестанут устраивать идиотские провокации. А то ведь тут любой скажет: оголтели парни, распоясались дальше некуда. Пора брать себя в руки, заканчивать страдать ерундой и начинать доверять друг другу - без необоснованных подозрений... Филу пора заканчивать. Депрессивный интурист - что может быть хуже? А завтра он обязательно извинится перед Глебом за свое поведение. Он уснул. Эмоциональные качели вымотали до предела. Ночь была свежей, как оно и случается после дождя. Стрелки часов показывали пятнадцать минут третьего. - Вставай! - раздалось где-то справа. - Вставай, морда буржуйская! Кровать что-то ударило, и она вздрогнула. Фил открыл сонные глаза, увидев шатающуюся фигуру Глеба, одетую все в ту же футболку, только теперь уже грязную и заляпанную. Свет в прихожей горел, слабо освещая и спальню. - Глеб? Ты в порядке? - он подался вперед, будучи готовым в любую минуту кинуться на помощь другу. - В порядке ли я? Я в полном отрыве, Филя! У меня все ништяк! Кроме того факта, что ты тут недавно позволил себе лишнего! Видел я твою хитрую мину сегодня... Решил поиграть со мной?! - он помахал перед собой бутылкой, в которой плескалась темная жидкость. "Как в дешевых мелодрамах", - иронично подумал Фил. - Ты что думаешь, что можешь вот так просто лезть ко мне? - он икнул, и Ричардс закатил глаза. - Ты... Педик! Жертва тяжелого детства! Папы-пиндосы внушили тебе, что пидарасами можно делать всех вокруг?! - он притих: - Нет-нет... - подошел ближе, наклоняя лицо на уровень лица Фила, - они внушили тебе, что это надо делать. - Глеб, не говори так... Дело совершенно в другом... - было точно видно, как блестят его глаза. Романенко, оказывается, умеет крайне виртуозно наплевать в душу. - Постой-ка, постой-ка... Молчи. - Он поставил на пол бутылку, чуть не "поцеловав" лицом ковер. - А может, мне нужно раздеться? Тебе же нравится? Ты, извращенец! Расскажешь потом своим папашам? - Не смей трогать моих пап! - Фил вскочил с кровати и толкнул его в грудь. - Сейчас... - шатаясь, Глеб стащил с себя футболку и впритык подошел к американцу, - вот теперь можешь трогать. Вот здесь. Толкни меня в грудь... Давай. Спроси меня, нравится ли мне. А потом пойди и разбуди Лобаныча, чтобы все ему рассказать. - Он скривил презрительную ухмылку. Фил отвернулся. - Перестань. Оденься. И иди спать. Ты пьян и очень не прав, Глеб. Я обязательно извинюсь, когда ты протрезвеешь. - Я еще не скоро протрезвею, понимаешь? У меня форс-мажорное обстоятельство... И я хочу извинений. Сейчас! Что мне сделать для этого, снять штаны? - он взял Фила за руку и положил себе на грудь, - потрогай. Нравится? Теперь я заслужил извинений? - Ты... балованный, испорченный мальчишка! Инфант! - Ого, вот это словарный запас у иностранца! - некрасивая, пьяная улыбка исказила его лицо. - Отпусти мою руку! - Фил попытался вырваться. Первым на ногах не удержался Романенко, потянув за собой вниз и друга. Они плюхнулись на пол, и, следуя лучшим традициям жанра, Ричардс оказался сверху. Глеб, лежащий на животе, поднял голову, пытаясь неуклюже повернуть ее: - Как вы это делаете, а? - шептал он. - С вазелином, говоришь... Как два животных, соревнующихся силой? Без наигранности и слащавости, чтобы тела блестели от пота... - Молчи. - Фил действительно вспотел. Страшно захотелось пить. - А давай мы поговорим чуть громче, чтобы проснулся Лобанов и застукал нас. Вот веселье будет! А потом Лобанов... - Глеб... Глеб! Нет Лобанова. Ушел он. Оля забрала. - Его сердце выпрыгивало из груди. - Мы одни дома. Уймись. Романенко умолк. Замер, прислушиваясь к звукам в квартире. По ней гуляла тишина. Такой привычный лобановский храп содрогал сегодня стены где-то в другом месте. Интерн задрожал, как дрожит человек, внезапно получивший то, за чем пришел... - Уймись... - шепотом повторил Фил, чье сердцебиение уже, казалось, задавало ритм и сердцебиению Глеба. Он наклонил голову чуть ниже к его волосам и осторожно вдохнул. Мягкая рука, с теми самыми нежными пальцами, несмело опустилась вниз и проникла под живот, отодвигая резинку штанов. Остановилась, с трепетом ожидая реакции. Ее не последовало. Американец молчал. Словно молчание способно сокрыть преступление. Словно слова способны нарушить инкогнито, а голос - главная улика и Глеб не должен его вспомнить, когда протрезвеет. Фил - подлец. Фил - преступник... Не думать об этом, не думать... Штаны стянуты совсем вниз, ягодицы слишком близко. Соленое от пота тело дурманит сильнее алкоголя. Кажется, в нем смешались запахи всего города, так и не сумевшего удержать Глеба от возвращения домой. Глеба, который по-прежнему дрожит. Который на грани того, чтобы крикнуть: "Стоп!", но почему-то не делает этого. Ричардс отказывается вдаваться в подробности. Он входит. Глеб напрягается и сжимает кулаки, пытаясь ухватиться за короткие ворсинки старого ковра. Больно. Да, больно - толчок за толчком. Фил по-прежнему боится говорить и даже дышать, но шумное дыхание вырывается из груди, когда он уже полностью внутри, чувствуя мгновенно погорячевшую спину под своим животом. Глеб постанывает - еле слышно, прерывисто, глотая собственные всхлипы. Фил ритмично двигается и так же ритмично дышит. Абсолютно точно спешит, как если он чуть помедлит - то друг вырвется из-под него и снова убежит в промозглую ночь. Так не должно быть, но он не может по-другому. Это катастрофа, это беда... Толчок за толчком, всхлип за всхлипом. Ричардс знает, как Глеб пьет кофе, как забрасывает мелочь в автомат и опирается о него одной рукой, расслаблено ожидая, пока стаканчик наполнится кофеином. Знает, как он любит вразвалочку ходить по отделению, как порой панибратски здоровается с пациентами, курит с Лобановым, перечит Быкову... Теперь Ричардс знает, как он стонет... Американец снова зарывается лицом в спутанные волосы, после пары резких фрикций вздрагивает и произносит еле слышное: "Глеб...". Прислушивается к его ощущениям, ждет таких же вздрагиваний, стонов... Их не будет. Их не будет - очнись. Фил выходит. Медленно, аккуратно. Пытаясь наверстать откинутую впопыхах нежность. Глеб лишь громко выдыхает и продолжает лежать уткнувшись лицом в ковер. Нет, он не спит и не в отключке - Ричардс знает это точно. Американец встает и смотрит на него сверху вниз. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но, кажется, все языки, ему известные, стали чужими и непонятными. Он закрывает лицо рукой и медленно проводит ею вниз, стряхивая пот и наваждение. У Глеба на ягодицах сперма. Фил тянет с кровати тонкое одеяло и накрывает его. Ссутулившись идет в ванную. Пустота. Бессилие... Что теперь будет?