Ghosts That We Knew

Глава, в которой Дин читает записку, которую нельзя читать, но бросьте... это ведь Дин Винчестер

Всё начинается с пешки, открывающей путь ферзю. Подперев подбородок одной рукой и рассеянно водя второй над испятнанной клетками и липкими следами шахматной доской, Дин слушал, как тикают в гостиной их разбитые часы. Время не щадило ничего: ни обкусанные старые фигурки на доске с давным-давно оторвавшимися вельветовыми подкладками на донышках, ни своего преданного, отмеряющего секунды стрелкой спутника, лицо которого оно, время, изуродовало когда-то изломанной трещиной, ни Дина и Сэма Винчестеров, живших в этом доме. С другой стороны вперёд выступает другая пешка. Слон разминает деревянные плечи. Сэмми, с которым Дин и играл в шахматы перед сном, уже давно отправился в постель, а сам Дин так и остался на кухне, за обеденным столом, в одиночестве над заставленной фигурами доской. Полночь часы отбили примерно час назад; Дин в детстве всегда удивлялся, как это их часики могут видеть, сколько тут, снаружи, времени, через такой густой ковёр пыли на стекле перед циферблатом. Разумеется, в доме, где жили трое мужчин, уборка превратилась в таинственный, непонятный и в чём-то даже пугающий своей святостью ритуал, о котором старались не вспоминать без крайней, граничащей с катастрофой необходимости. Да, маму время тоже не пощадило. Ещё пара ходов, и первая ошибка. Сшибленная с наскока конём пешка падает набок, катится из-под копыт по чёрном-белым полям. Ночь за окном разлеглась пустая и холодная, зябкая. Закрывать окно Дину было лень, и он сперва грелся о кружку с чаем, а затем, когда она остыла, - зажёг очередную сигарету. Пепел бурыми хлопьями оседал на стенках всё той же остывшей чашки, таял в холодном чае. Мелкий отцу не сдаст, это Дин точно знал. Они никогда друг друга не подводили. Никакой успех не вечен: насмешливо гарцующего коня, празднующего первую деревянную кровь, сминает под своим весом грузный белый слон, и над доской снова воцаряется разрываемая только тихим часовым ходом тишина. Ох, как же Дин сглупил... Вся опасность ситуации, в которой он оказался, позволив загнать себя в капкан с этим Кастиэлем из параллельного класса, точно так же смяла его под весом своей реальности, только когда он возвращался домой после школы. Он думал об этом весь вечер накануне, но по-настоящему заволновался лишь тогда. Всё могло пойти прахом. Всё могло закончиться так позорно и глупо, так унизительно просто; Дин знал: вылетит из этой школы - больше учиться не сможет нигде. Сам себя он бы вытянул. Но Сэм... Ох, глупо-глупо-глупо, Господи. Фигуры и пешки шагают по доске. Белые постепенно выстраивают чёткую, очевидную блокаду, в запале борьбы теряя одну из пешек. Чёрный ферзь с мрачным довольством глядит на образовавшуюся в белой стене брешь. У Дина ещё оставалась надежда: Кастиэль не хотел, чтобы о его маленьком секрете знали в школе (видимо, вполне закономерно опасаясь травли), а значит, не имел резона выдавать и Дина. Однако всё это было так некрепко и ненадёжно, так эфемерно... и всё-таки было. Оставалось надеяться, что и останется, - пожалуй, больше Дину надеяться было не на что. Словно ведомые беспощадной рукой Молоха, побелевшие ещё больше от ярости слоны-близнецы идут в паре. Не видят замеревшего за очередной пешкой чёрного коня - и расплачиваются за это слишком жестоко. Ошибка за ошибкой. Смятение в рядах. А ещё Дин не мог противиться любопытству. Он ничего, совсем ничего не знал о Кастиэле, кроме имени. Мальчишка явно не знал нужды - вещи на нём были хоть и не откровенно кричащие о достатке, но всё-таки достаточно дорогие и опрятные; с учёбой особо не дружил - видимо, поговорив с Дином, он вообще решил пойти домой. Вот, наверное, и всё, что мог сказать о нём Дин. Тиканье часов перемежается стуком фигур о дерево; батареи чёрно-белых трупов растут с обеих сторон доски. Словно надгробные кресты, они стоят и мрачно смотрят на оставшихся ещё на полях, жадно следят за каждым выпадом с жаждой крови во взглядах. Кроме, разумеется, того, что он натворил что-то недавно, из-за чего попал в "Хоуп-Хоум". Интересно - первое слово, которое приходило Дину на ум, когда он думал об этом. Интересно. Он понимал, что это не его дело, - честно, понимал, он вообще по жизни был парень понимающий. И спрашивать ни о чём, разумеется, не собирался - но интересоваться-то никто не запрещал... Атака, провокация, атака, отчаянный шах - белый ферзь валится на поле, выронив меч. Как же ты живёшь, Кастиэль? В унисон с одиноким автомобильным гудком где-то в конце улицы падает чёрный конь. Ловушка, конечно, но он-то об этом не знает - и так простодушно, так отчаянно отдаёт свою жизнь... Что же ты, Кастиэль, такое натворил? Шах. Закрывшие вертикали слоны угрожающе раздувают полированные бока. Что же происходит в твоей жизни?.. Мат. Иногда к краху приводит череда несущественных, глупых ошибок, которые кажутся такими мелкими, такими... неважными. Излишняя бравада. Неосторожность. Любопытство. Или равнодушие. Бросив сигарету в ледяной чай, Дин сгрёб все фигуры с доски и погасил на кухне свет.

***

Самым худшим из возможных финалов очередного безрадостного дня Кастиэль мог назвать две вещи: ядерную войну и приступ красноречия Джереми Элрика. К сожалению, ядерной войны в этот день не случилось, и Вселенная за неимением альтернативы выбрала большее зло. Обняв себя руками, Кастиэль стоял напротив Дина Винчестера и хмуро слушал Элрика, но не особо старательно - как, впрочем, и Дин, да и, пожалуй, вообще любое существо со слуховым аппаратом, если таковой ему дорог. В конце концов Джереми иссяк, и все послушно расселись по парам за маленькие столики. Зал тут же превратился в сюрреалистическое подобие кафе для влюблённых: вместо романтической тихой музыки над ними летал квакающий голос Элрика, пахло не кофе и тёплыми булочками, а безумием и лекарствами, и вместо блюдечек Джереми положил перед каждым из них по листочку бумаги и карандашу. - Ваша задача сегодня - написать о том, что вас гнетёт. Опишите вкратце, что именно вас мучает, что привело вас в "Хоуп-Хоум" и почему вы нуждаетесь в помощи. Волонтёров прошу следить за тем, чтобы наши больные не ушли в себя, если понадобится - помогите им подобрать нужные слова, работайте в паре, доверяйте друг другу. В конце сеанса вы отдадите листки своим напарникам, которые сохранят их до нашей следующей встречи. К этому заданию, друзья мои, попрошу отнестись серьёзно, и сделать его нужно всем без исключения. - Тут его взгляд, на долю секунды ставший из доброжелательного ядовитым, красноречиво упёрся в Кастиэля, но ответить тот не успел: пока думал, как бы поточнее выразить одними глазами фразу "да пошёл ты на хрен, упырь", Элрик уже отвёл взгляд. - Это задание и то, которое вы получите на следующем занятии, будут взаимосвязаны. И, поверьте мне, они важны. Ну что же, если всем всё понятно и вопросов нет - их ведь нет?.. Начали! Кастиэль покрутил в руке карандаш, задумчиво потрогал подушечкой пальца острый кончик. Точил, зараза, старался... Зря. - Ты ничего не собираешься делать, не так ли? Он удивлённо поднял взгляд. Сидевший напротив Дин слегка к нему наклонился, говоря так тихо, чтобы услышать мог только Новак. Слишком удивлённый, чтобы открыть рот и выдать что-нибудь членораздельное, Кастиэль отрицательно помотал головой. Он, конечно, не думал, что они с Дином станут молчать все эти полтора часа напролёт... хотя нет, погодите-ка. Именно так он и думал. По отношению если не к врагу - а врагом Дин ему, наверное, всё-таки не был, - то как минимум к потенциальной опасности Кастиэль предпочитал соблюдать настороженный нейтралитет. И ему почему-то казалось, что Дин примет такую же позицию, а в людях Кастиэль ошибаться не привык - возможно, просто за неимением предмета для ошибки. - Зачем ты вообще сюда ходишь тогда? - Чтобы ты спрашивал, - машинально огрызнулся Кастиэль. - Не твоё дело. Дина его слова не обидели - по крайней мере, вида он не подал. - Слушай, у меня есть глаза. - Оставив без внимания и насмешливое фырканье, Дин продолжил: - Неужели ты правда думаешь, что в твоих прятках и играх в тайны есть какой-то смысл? - И как это понимать? - уже почти раздражённо спросил Кастиэль. Удивительно, но он начинал скучать по старым добрым временам, когда ему в пару ставили или бешеных энтузиастов с отмороженной напрочь кукушкой, спесь с которых сбивалась за пару-тройку сеансов, или равнодушных скучающих бедолаг, с которых сбивать нужно было не спесь, а пыль. - Да ты посмотри на себя, - всё так же тихо ответил Дин и кивнул в его сторону. - Богатые предки, судя по шмоткам, а бровь проколотая - вряд ли они к этому отнеслись лояльно. Значит, ты с ними не в ладах. А значит, и сюда тебя запихнули именно они. Всем своим видом демонстрируешь, как всё это тебе не нужно - чего тут гадать? Кастиэль не ответил. Молча смотрел на Дина исподлобья и думал над его словами. - Видишь? - Рядом прошёл заложивший за спину руки Джереми Элрик, и Дин на мгновение замолчал, а дождавшись, пока Джереми отойдёт, снова заговорил, ещё тише прежнего: - Мне вовсе не обязательно, чтобы ты что-то о себе рассказывал. Я и так могу догадаться. - Ну и что тебе тогда от меня нужно, Нострадамус? - собравшись с мыслями, зло вышипел Кастиэль, невольно скрещивая руки на груди и покрепче сжимая в пальцах карандаш. - Ничего, - Дин пожал плечами, - я думаю... Он плавно, но твёрдо потянулся к Кастиэлю - тот напрягся, попытавшись отстраниться, упёрся лопатками в спинку стула - и вынул из его пальцев карандаш. Таким простым, лёгким движением, что Кастиэль, признаться честно, растерялся. - Я думаю, что нужно должно быть не мне. И протянул карандаш обратно ему, второй рукой пододвигая выданный Элриком листок. - Я не буду его у тебя забирать. И читать не буду. Хотя бы раз попробуй сделать то, что тебе советуют. Кастиэль молча смотрел то на протянутый ему карандаш, то на Дина. В его сознании не укладывалось то, что Дин говорил, и Кастиэль ему не верил, ни на йоту, но... - Сделай ты хоть что-то для себя, - тихо добавил Дин, склонив голову набок. Он ни на чём не настаивал, ни в чём не убеждал - он предлагал. И как только Кастиэль это понял, его рука сама, нерешительно и медленно, потянулась за карандашом. - Ты идиот, - искренне шепнул он Дину, придвигая к себе листочек. - Никому и никогда ещё не помогала писанина. Дин откинулся на спинку стула и улыбнулся очень светло, очень по-настоящему, закидывая руки за голову. - Может быть, - философски протянул он. - Но от тебя не убудет, разве нет? - Идиот, - тихо и упрямо повторил Кастиэль, склонившись над листком чистой бумаги. И притворился, что не услышал сказанного Дином вполголоса: "Будь честнее". Раскомандовался.

***

- Закончили! - едва ли не радостно провозгласил Джереми, хлопнув в ладоши. Кастиэль, часто моргая, выпрямился на стуле: затёкшая спина ныла, равно как и натруженная рука. Напротив поднял встрёпанную голову и Дин, последние полчаса бессовестно продремавший на столике. Несколько раз Кастиэль косился на него исподлобья, но он не шевелился и, кажется, действительно дремал - Кастиэлю так было гораздо легче притворяться, будто он в полном одиночестве. Поначалу записка давалась ему с трудом. Несколько раз, зачеркнув написанное, он испытывал сильнейшее желание плюнуть на всё и раздражённо отбросить карандаш - но, прикусив губу, пытался снова, и снова, и снова, и снова... пока не понял, совершенно неожиданно даже для себя самого, что ему уже не хочется вычёркивать первую строчку. Не веря своим глазам, он поднял листок и всмотрелся в вышедшие из-под его собственной руки слова - и с удивлением понял, что испытывает только удовлетворение. Ничего больше. Ни стыда, ни облегчения, ни раздражения. Это было для него в новинку. Но это ему понравилось. Поймав, однако, взгляд Дина, он демонстративно свернул исписанный листочек пополам и засунул в карман висевшей на стуле ветровки. Дин только улыбнулся. Тем временем Джереми закончил свою проповедь, как обычно размахивая руками в духе укушенного музой за зад дирижёра. Все похлопали своим сегодняшним успехам - очередное тупое требование Элрика, которому на роду было написано, видимо, не в центре работать, а в детском саду - и поднялись с мест. Кастиэль направился к выходу, не взглянув на Дина. То, что впервые за несколько курсов, которые ему пришлось пережить в "Хоуп-Хоум", он в самом деле был чем-то занят, стоило благодарности, пожалуй... но не сегодня, решил Кастиэль. Он пока не понял, как относиться к произошедшему. И, если честно, в глубине души знал, что вряд ли поймёт в обозримом будущем. К выходу Кастиэль шёл быстро - он всегда успевал покинуть зал первым, в какой бы его точке на момент окончания занятия ни находился. И потому удивился, когда почувствовал, что с левого фланга его кто-то обходит. Кастиэль кинул быстрый взгляд влево, и... Разумеется, Дин Винчестер не мог не удивить его в миллиардный раз за вечер. К двери они подошли практически одновременно. Дин опережал его на полшага - но, уже наполовину вынырнув из зала, решил, видимо, то ли сыграть в джентльмена, то ли слегка поиздеваться над напарником и застыл посреди прохода, повернувшись боком. Чтобы дать Кастиэлю выйти первым. Может, не такой уж он и засранец. Может. - Спасибо, - буркнул Кастиэль, протискиваясь между ним и дверным косяком, и зашагал по коридору прочь из центра, на ходу застёгивая ветровку: в стеклянные раздвижные двери бился по-вечернему холодный ветер, швырявший в ладони фонарей мокрые листья. Уже выйдя за кованую ограду вокруг "Хоуп-Хоум", Кастиэль засунул руки в карманы... и, усмехнувшись, не оглядываясь направился вниз по улице, к автобусной остановке, наполовину утонувшей в матово-лиловых сумерках. Понимал, что всё равно не догонит. Практически впервые по дороге домой он не костерил про себя Джереми Элрика, а думал о чём-то - ком-то - другом. Кастиэль думал о Дине Винчестере. Джентльмен, как же...

***

Вернувшегося домой уже поздним вечером Дина встретила умилительная картина: в забитой мраком гостиной перед дохлым, плюющимся в темноту глухим бормотанием и сполохами света ящиком на диване спали Сэмми и Джон. Мелкий развалился под боком у отца, уткнувшись носом в его плечо, и тихонько сопел в обе дырки - клетчатая ткань застиранной отцовской рубашки чуть шевелилась от его дыхания. Опять дождался, пока Джон уснёт, и приполз к нему - Дин это знал. Дин и сам так когда-то делал. Постояв над ними несколько минут, он выключил телевизор и на ощупь добрался до их с Сэмом комнаты, где ещё горела жёлтым настольная лампа. Пробежался пальцами по исписанным аккуратным Сэмовым почерком тетрадкам, лежавшим на столешнице, и присел за стол сам. Тихо вздохнув, Дин легонько прошёлся пальцами по закрытым векам. Он не понимал, что на него нашло. Какого же, чёрт возьми, хрена он творил?.. Если бы всё в этом мире можно списать на любопытство - если бы... Решившись наконец и засунув руку в задний карман джинсов, он достал измятый листок, вкривь и вкось исписанный карандашом, повертел его в руках задумчиво. Ярко-жёлтый свет с интересом облизал неровные строчки. Свистнуть его было просто. Прочесть - гораздо труднее. Но Дин, поколебавшись ещё немного, это всё-таки сделал. "Когда никому не нужен - никому не должен. Мир придумал столько всего разного, что можно свихнуться, - мир придумал людей, семью и веру. Однако придумать и продумать - две разные вещи, и вот об этом мир забыл. Люди, которые окружают тебя каждый день, тебя не видят. Им всё равно, им всё безразлично. Равнодушие - вот что такое люди, и ты можешь стоять в людском потоке каждый божий день и смотреть, как мимо протекают тысячи самых разных, самых безучастных пустых лиц. Хочешь почувствовать себя единственным живым существом на свете - влейся в толпу. Постой в середине течения, окуни в него взгляд - и выберешься на берег совершенно безнадежным и опустошённым. И нет иного человека, чем прохожий. Семью нельзя выбрать - печально, но факт. Сорвёшь джекпот или нет - не от тебя зависит, а встреть я того, от кого зависит всё-таки, вот честное слово - плюнул бы в рожу. Точь-в-точь так же, как плюёт мне в лицо моя семья каждое блядское утро. Не нужен. Не важен. Лишний. Неправильный. Порой мне кажется, что, существуй мастерская по ремонту людей, родители сдали бы меня туда не задумываясь: "Здравствуйте, наш сын немного сломался. Не почините ли?" И сколько сданной, да так и не забранной обратно обуви пылится на полках обычных мастерских?.. Нет иной семьи, чем данная кем-то незрячим сверху. А вера... вера растёт в каждом из нас, как зелёный росток - нежный и хрупкий. Одно неосторожное движение - и она умрёт, сгниёт, поникнет. Мне кажется, внутри меня её труп уже давным-давно обратился в прах, перепрел и впитался в кровь. И нет иного Бога, чем страдание. Нет иной жизни, чем одинокая. Да, когда никому не нужен - никому не должен. Но порой так удивительно, так унизительно хочется хотя бы раз в жизни побывать в должниках - я бы заплатил любую цену за такое простое чувство: ты кому-то нужен". Ещё несколько долгих, тихих минут Дин сидел над мятым листком, бездумно глядя в стену над столом и поглаживая большим пальцем вдавленное грифелем в бумагу "И нет иного Бога, чем страдание". А затем, глянув на украденную записку едва ли не с ненавистью, резко встал и пошёл в гостиную. Сэм не проснулся ни тогда, когда Дин аккуратно поднимал его на руки, ни по пути в их спальню, ни от такого редкого, неуверенного поцелуя в лоб. В эту ночь, впервые за последние пять лет, Дин сидел над посапывающим младшим братом настолько долго, что в итоге так и заснул с ним рядом, уткнувшись носом в лохматую макушку.