Ice Dream

Вместо эпиграфа: «Невозможно, да и не надо обогревать Вселенную. Надо обогреть одного человека, которому нужно это тепло». Виктория Токарева. «Мы все хотим, чтобы кто-то приглядывал за нами, хотим знать, что мы кому-то дороги». Майкл Коллинз, «Потерянные души».

Араки в очередной раз сбежал. Ничему не учится, дурак! Она сунула руки в карманы пальто, пытаясь отогреть замёрзшие пальцы. Про подготовку Юме специально ему вдогонку крикнула, чтобы жизнь малиной не казалась. Пусть помучается, наверняка ведь захочет пойти. Вот и посмотрим, так ли он искренен, каким хочет казаться, или глупая гордость снова возьмёт верх. Юме вздохнула, выпустив облачко пара, и закусила губу, потом опомнилась и вытерла рот рукавом: холодно, не хватало ещё трещин! Не ей его осуждать, сама-то ничем не лучше. Всё тянет и откладывает под различными предлогами, а к Хотару не идёт. Дура и есть. По правде, он оказался гораздо смелее и честнее неё, и отказываться это признать значит попросту врать самой себе. Она боится. Того, что Хотару всё узнает, если уже не осведомилась у отца. Её реакции. Как поведёт себя Юкио, которому тоже рано или поздно станет известно о её глупом поступке. Или уже известно?.. Вряд ли. Он не настолько хороший актёр, чтобы скрывать свои чувства. Если правда так или иначе всё равно вылезет наружу, она совершенно оправданно опасается непредсказуемых последствий. Собственных чувств. Всего. Девушка сильнее сжала лямки рюкзачка покрасневшими пальцами, кивнула сама себе, словно только что приняла важное решение, и уверенно зашагала в сторону остановки, пока не передумала. Хватит убегать, она сделает это сегодня, и влияние со стороны тут ни при чём. Юме и сама хотела увидеть мачеху и наконец выслушать её, чтобы им обеим стало легче. Нельзя ведь с полной уверенностью утверждать, что размолвка между ними никак не сказалась на её состоянии. Уж чего-чего, а такой грех на душу брать Юме точно не хотела. Просто сегодня она поняла кое-что важное. Случайная, а может и не очень, встреча с Араки, как резкий толчок в спину, словно заставила её очнуться, выйти из оцепенения, в которое она впала, и посмотреть по сторонам. Можно подумать, плохо всё это время было только ей. Эгоистично, конечно, так считать. Хотару, да и остальным, было ничуть не легче, а она их игнорирует и отталкивает. Юме почувствовала, что ей стало чуточку лучше: она всё ещё управляет собственной жизнью, хотя в какой-то момент ей показалось, что перестать барахтаться и отдаться на милость течения было самым правильным решением. Будь это действительно так, гнетущее тревожное ощущение не терзало бы её сердце, заставляя сомневаться. У Араки есть чему поучиться, этот метод она ещё не испробовала. Если не прятать шрамы, а обнажить, сбросить всю броню, пойти до конца, не подслушивать под дверью, а поговорить открыто, глядя глаза в глаза, открыться не по наивности, а осознанно подставиться под удар… Последует ли он? Если да, то куда? И как потом собрать себя по частям? Или наоборот, это вернёт ей прежнюю уверенность в себе и своих решениях? Если бы всё было так просто. Пережитое землетрясение оказалось сильным стрессом для Хотару, у которой той ночью чуть не случился выкидыш. Скорую вызывать не стали, отец сам отвёз её в больницу и пробыл там до утра, игнорируя протесты персонала и будучи не в силах оставить любимую один на один с её самым страшным кошмаром. И Юкио прошлое до сих пор не отпустило. Ранее на кухне он растерялся, взволнованный её ласками, а вот потом повёл себя совсем по-другому: подсознание взяло управление телом в свои руки, переходя в режим «война с невидимым врагом, всеобщая мобилизация и осадное положение». Фигурально выражаясь, естественно. Немногим ранее вломившийся к ней в комнату с совершенно определёнными намерениями, Юкио наспех оделся и выскочил, как только услышал шум внизу, чтобы проверить, почему родители не спят. Юме слышала сквозь оставленную приоткрытой дверь их встревоженные голоса, топот, шуршание выдвигаемых в спешке ящиков комода, звук молнии застёгивающейся сумки, звон ключей. Он проводил их, забрал с базы телефон, расположился в гостиной, включив телевизор, и забылся тревожным сном лишь к утру. Слабость Хотару стала для него серьёзным ударом, вернув в события пятилетней давности и заставив вновь почувствовать свою беспомощность и отчаяние. Юме было велено оставаться в своей комнате и постараться заснуть. Заснуть!!! Будто она здесь никто и её происходящее не касается. Будто она настолько чёрствая, что беспокоится о Хотару меньше, чем Юкио, только потому, что та ей не родная. Будто ей не обидно, что состояние матери волнует семпая куда больше, чем её. Считанные минуты назад он был ей ближе, чем кто-либо! Хотя… кого она обманывает? Он был с ней, в ней, но в тот момент они стали дальше, чем когда бы то ни было. Юме послушная девочка и не привыкла доставлять окружающим лишних проблем. Она сходила в душ, не сказав ни слова, потом перестелила постель, засунув плед с пятнами крови в стиральную машинку, которую собиралась включить утром, легла прямо в одежде и не сомкнула глаз до рассвета. Первый раз не останется для неё травмирующим воспоминанием лишь потому, что она заранее знала, как всё будет, и была морально готова. Спасибо мамочке, просветила. Свечи, тихая музыка, лепестки роз и нежные признания на ушко — это сто процентов не про них. Умелым и уж тем более терпеливым любовником его не назвать, семпай мало задумывался о её психологическом и физиологическом комфорте, так что никаких долгих прелюдий, что помогли бы ей настроиться на нужную волну и подготовиться принять столь серьёзное изменение в собственной жизни, Юме не ожидало. В этом весь Юкио — схватил мяч и понёсся к корзине противника, стремясь получить заветные очки. Забить. Забиться в ней. Стремление сделать своей скорее, подчинить и результат — её капитуляция и покорность — были ему важнее, чем процесс, чем необходимость создать приятные воспоминания. Он не был груб, но это так в его духе — созрел ведь, решился, и как в омут с головой — обрушился на неё с поцелуями, ногой захлопнул дверь в её комнату, повалил на кровать и сжал в объятиях, не собираясь выпускать. Не в этот раз. Юме и не вырывалась. Совесть, которая прежде грызла её за постыдные попытки избавиться от охватывающего томительного чувства внутри, мгновенно заткнулась: разум сообразил, что Юкио пришёл вовремя, — выделившаяся смазка и набухшие кровью ткани облегчили вторжение, недавнее удовольствие притупило боль, а он ничего не заметил. Случись всё раньше, хотя бы и на кухне, Юме было бы куда хуже. Она не жалела. Он взял только, что хотел, а она отдала, не задумываясь. И глядя в его затуманенные желанием глаза, слушая хриплые стоны, сбивчивое дыхание и бешеный стук сердца, она тихо торжествовала. Это она довела строгого властного капитана до полной потери самоконтроля. Она могла оттолкнуть его, потребовать уйти или того хуже — развести на очередную откровенность и признание в любви, но не стала этого делать, спрятавшись в иллюзии, что так и должно быть. Когда внутри что-то оборвалось, Юме поняла: теперь ей всё равно, что дальше. Если бы Юкио извинялся из вежливости, лишь бы сгладить острые углы, ей было бы легче простить его. Но ведь он действительно сожалел о случившемся на кухонном столе! Круг её одиночества замкнулся, отрезая от мира живых людей и обрекая на холод и отчаяние. Однако тепло губ семпая, жар его желания отозвались в её теле, даря призрачную надежду, что поселившийся в душе холод можно растопить. Араки прав, она наивная дура. Идиотка самонадеянная. Думала, она самая умная. Как же, такое случается с остальными, но никогда не произойдёт с ней. Вот и попалась. Она всё-таки оказалась под ним! Осколки самоуважения, которые она тщательно собирала, пытаясь снова стать цельной личностью, разлетелись вдребезги. А ведь Минако-сенсей предупреждала… Хорошо, что поднялась суматоха и родители были так заняты, никто ничего не заметил. Хотару оставили в больнице на неопределенный срок, пока минует угроза потери малыша. Ринтаро теперь разрывается между ней и работой, не выпуская из рук телефон, семпай пропадал на тренировках, после ужина садясь за уроки, теперь готовится к тестам, как и все. Он не избегает её, он избегает разговоров, всегда готовый заткнуть ей рот поцелуем. В такие моменты ей снова кажется, что они ближе всех на свете, что они принадлежат друг другу безраздельно. Но это иллюзия, потому что ей не нравится его молчание. Не нравится, что её желаниям, потребностям и страхам не придаётся значения. Она наконец пришла, но не потому, что он сверлил её недовольным взглядом, как только речь заходила о матери. Кажется, её действительно рады видеть. Хотару сразу же отложила в сторону книгу, которую читала, и повернулась всем корпусом к ней. — Юме, здравствуй! Проходи. — Не помешаю? — Чему? Моему безделью? — всплеснула руками Хотару. — Наоборот, здорово, что ты пришла. Это же со скуки помереть можно! И шелохнуться не смей. Я уже все бока отлежала! Не могу тут больше! А мне, между прочим, нервничать нельзя, — вдохновенно пожаловалась она, напомнив Кисэ. — Ты сразу со школы? Взгляд девушки скользнул по корешку книги, внутри всё всколыхнулось от приятного щемящего чувства: этот роман купила она и попросила папу ей передать с пожеланиями скорее поправляться и вернуться домой. — Нет, всё правда в порядке. Привет, — продолжила Хотару, похлопав рядом с собой. Повесив пальто на вешалку, Юме бросила рюкзачок на пол.— Голодная? Хочешь мандаринку? Мне Ю-кун вчера парочку принёс. Девушка покачала головой и присела на стул рядом с её кроватью, проигнорировав негласное приглашение. — Как ты? — Всё хорошо, врачи говорят… Торопливая сбивчивая речь выдала её. Хотару, как и Кисэ, легко вычислить. Юме не слушала, что она говорит. Девушка смотрела на тонкие пальцы, нервно крутящие обручальное кольцо, пуговицу кофты или проводящие по животу, словно успокаивающие дитя в утробе. Лечь на сохранение было правильным решением. Хотару нелегко, но она обязательно справится; она хорошо воспитала Юкио и сумеет позаботиться об их маленькой сестрёнке или братике, а папа ей в этом поможет. Ей вдруг захотелось, чтобы эта рука так же коснулась её — утешила, успокоила, подарила материнскую ласку и заботу. Удивительно, как ей это удаётся? Без особых усилий, без суеты, одним своим присутствием изменять обстановку вокруг, ведь даже унылая больничная палата кажется какой-то уютной, домашней. У неё этого не было — дома, в который хочется возвращаться после долгого дня, где её ждут. Неужели она не заслуживает хоть капельки тепла? Юме сползла на пол, опустившись на колени у кровати, словно собиралась просить прощения. Хотару обеспокоенно завозилась на постели, но ничего не успела сказать, как Юме положила голову на край, отвернувшись. — Врёшь, — тихо констатировала она, внутренне сжавшись в комочек от ожидания — прогонит или примет, как утверждала. Это такая проверка. Никому не нравится слышать такие откровенно провокационные вещи. — Вру, — вдруг мягко согласилась Хотару, осторожно убирая волосы от её лица. Она заправила блестящую чёрную прядь падчерицы за ухо и провела пальчиками от лба до затылка, едва касаясь. У неё нет ни малейших причин злиться. — Напоминает наше эпичное знакомство, — женщина скорее почувствовала её улыбку, чем увидела. — Опять я в больнице, а ты у моей кровати. И я тебе говорю, что со мной всё хорошо, а ты мне не веришь. — Да уж. — И правильно. У его мамы и впрямь волшебные руки, не зря семпай так млеет и мгновенно успокаивается от её прикосновений, каким бы раздражённым не был до того. А вот рядом с ней он редко бывает таким расслабленным и умиротворённым… Даже в те минуты, когда они близки, Юкио так напряжён, что похож на натянутую струну. Того и гляди лопнет от неосторожного прикосновения. Юме хочется прикасаться к нему, раз никаких других способов выразить чувства ей не оставили, но даже это страшно делать. Семпай хочет её, тут не нужно теряться в догадках, всё без обмана — его тело оказалось куда честнее его самого. И при этом злится, стыдится своих чувств. Стоит её рукам пуститься в опасное путешествие в попытках исследовать его — такое твёрдое и угловатое, совсем не похожее на её — тело, как опомнившийся Юкио, вынужденный оторваться от достижения собственной чётко обозначенной цели и страшно этим недовольный, перехватывает их. Они делят постель, но не мысли и чувства. Тёплых доверительных отношений между ними так и не установилось. Хотару гладила Юме по голове, думая про себя, что её падчерица похожа на бездомную кошку. Она много натерпелась от людей, которые обещали заботиться о ней, но всё ещё искала тепла и была готова поверить тому, кто обещает ей защиту и ласку, кто примет её со всеми травмами и шрамами, проявит терпение и понимание и полюбит такой — испуганной, недоверчивой, готовой сбежать от малейшего резкого движения или выпустить когти. Хотя нет, последнее не про неё. Юме если и злилась — на мать, отца, на неё и Юкио, — то направляла всю агрессию внутрь, на себя, а не на окружающих, и это, наверное, плохо. Это худшее из всего, что может быть в подобной ситуации, потому что отрицательные эмоции копятся и сжирают человека изнутри. Или находят деструктивный выход. Женщине тоже было очень страшно. Она знает, как дорожит дочерью Ринтаро, и совсем не хотела, чтобы её необдуманные слова так сильно ранили бедную девочку. Доля его вины в случившемся тоже была: нужно было заранее сказать, что Юме не знает о поползновениях матери. Он скрыл это, потому что не хотел зря тревожить дочь, это ясно, но он забыл предупредить её, а она его случайно выдала. Но теперь уже поздно искать виноватых, лучше сосредоточиться на исправлении ошибок. Опасаясь, что её попытки сблизиться будут истолкованы Юме неверно и восприняты в штыки, Хотару всё-таки хотела попробовать наладить с ней контакт — настоящий, а не то жалкое его подобие, каким их непонятные отношения были до сих пор. Они признали право друг друга находиться рядом с Ринтаро, но так и не подружились, не стали друг для друга настоящей семьёй. Попыток было недостаточно с обеих сторон, Хотару не отрицала своей вины. Сначала она думала, что Юме должна сделать первый шаг, потому что она младше и так проявила бы уважение, потом — что той следовало бы постараться заслужить её расположение, раз так не хватало матери. Лишь недавно она осознала, испытывая мучительный стыд: Юме не нужна была мать, для неё это слово и образ, что за ним стоит, — проклятие. И она никому ничего не была должна, особенно ей. Однако она не ревновала, как Хотару боялась, а искренне радовалась, что папа счастлив, что скоро у неё появится братик или сестричка, и ждала появления малыша на свет. Это ей — как взрослой женщине, каковой она себя считала, как матери, как хранительнице своего домашнего очага — следовало сделать первый и все последующие шаги, чтобы заслужить расположение девочки и стать для неё настоящей мамой, которой у неё никогда не было, а не мачехой. Ками, сколько же времени она упустила! Юме чувствует себя преданной, её можно понять. По её словам, отец поступил ничуть не лучше матери, которая единолично принимала все решения относительно неё, мотивируя тем, что сама знает, что ей нужно. Он впервые скрыл от неё нечто важное, хотя они договорились, что будут честны друг с другом и построят свои отношения на доверии. Всего одна ошибка могла стоить Ринтаро очень дорого. Юме отдалилась от них, замкнулась в себе. *** Это случилось в тот день, когда Кисэ вызвала к себе школьный психолог*. Кёко, в очередной раз безуспешно воззвав к её благоразумию и отчего-то смутившись, как только прозвучала мысль, что другом нужно быть всегда, а не только пока не затронут шкурный интерес, ушла. Юме быстро справилась с заданиями по английскому, прочла параграф по истории, заданные Накао-сенсей примеры и задачи оставила на вечер. Взгляд на часы показал, что прошло больше получаса. Странно, что Вада-сенсей может так долго обсуждать с Кисэ? Решив вытрясти это из него завтра, а то мало ли, Юме сложила нужные учебники и тетради в сумку и вышла из кабинета. Проходя мимо компьютерного класса, она забежала поздороваться с парнями, немного поболтала с Тамуи-семпаем, вежливо отказавшись от ставшего уже традицией предложения сыграть пару геймов в допотопный «Street Fighter», сделала шаг в коридор, и вдруг её внимание привлекла женщина, стоявшая у двери в учительскую. Юме оцепенела от накатившего удушливой волной страха. Все мышцы сжались, ноги приросли к полу. Та стояла вполоборота, но Юме отчётливо видела уложенные в идеальный пучок гладкие волосы, надменно вскинутую голову, идеальные стрелки брюк, переходящие в острые шпильки. Вдруг мать обернулась, словно шестым чувством ощутив её присутствие, и тут же безмолвный ужас Юме сменился облегчением — это была не она, какая-то похожая на неё женщина. Неизвестная встретилась с ней глазами, улыбнулась и кивнула, Юме на автомате ответила тем же. Посетительница отвернулась и решительно вошла, постучав. Пропустив её, из учительской вышел Кисэ, но Юме одноклассника не видела. Она перевела взгляд на свои трясущиеся руки, внезапно ставшие холодными, и попыталась успокоить бешено стучащее сердце. К горлу то и дело подкатывала дурнота, Юме стиснула зубы, заставляя себя дышать несмотря на саднящую боль в груди. Давненько с ней подобных приступов не случалось. Не хватало ещё вырубиться прямо тут, в коридоре, а дойти до медпункта она не сможет, ноги отказали. —Фую-чи! — она не заметила, как он оказался рядом. — Ю-чи, тебе нехорошо? Что случилось? Уши словно заложило, взволнованный голос Рёты она кое-как расслышала сквозь толстый слой невидимой ваты. — Я в порядке. Сейчас… Сейчас пройдёт. — Ну ничего себе в порядке! — возмутился Кисэ, совсем не по-джентельменски хватая её за руку и разворачивая к себе. — Стоит ни жива, ни мертва, будто привидение увидела. Юме впилась в его лицо ошарашенным взглядом, стараясь не потерять связи с реальностью. — Увидела, — сдавленно прошептала она. — Мне показалось, что моя мать здесь. А потом всё-таки упала в обморок. Очнулась уже в медпункте, куда её доставил одноклассник, отлежалась, пришла в себя и отправилась домой. Хотару сразу заметила, что с ней что-то не так. А когда Юме сказала, что видела в школе свою мать, не успев упомянуть, что обозналась, услышала: — Поверить не могу! Ринтаро говорил, что она звонила твоему лечащему врачу, у которого ты реабилитацию проходила. Интересовалась, полностью ли ты восстановилась и есть ли шансы вернуть тебя в большой спорт. Но у неё хватило наглости заявиться прямо в школу? Так вот что это был за неурочный звонок, отвлекший отца от ужина**! Бедный Такидзуки-сан, он так всполошился, что не стал ждать утра, а позвонил на мобильный. И папа скрыл от неё, что мать снова имеет на неё какие-то виды и подбирается всё ближе. Неужели собирается отдать? Наверное, ведь Хотару беременна, зачем она им нужна. Мачеха пыталась убедить её, что сделанные поспешно выводы далеки от истины, что никто не собирается её отдавать обратно, словно не понравившийся товар в магазин, но Юме, глубоко оскорблённая, никого не хотела слушать и стала избегать отца. Тот поначалу вообще не понял, что происходит, потому что Хотару смалодушничала и не рассказала ему о том, что натворила по незнанию. Она боялась, что Рин-кун разочаруется в ней и займёт в разразившемся конфликте сторону дочери, поэтому оттягивала неприятный разговор, который состоялся лишь на следующий день после того, как она загремела в больницу. Она испугалась, когда их тряхнуло, это правда, но ведь до этого уже сколько дней не находила себе места… Ринтаро не стал кричать или упрекать её в чём-либо. Он снял очки, устало потёр переносицу, ругнулся тихо: «Старый я дурак. Ведь знал же!» и попросил её дать Юме время, чтобы эмоции улеглись, и поберечься самой. — Считаешь, ничего непоправимого я не натворила? — всхлипнула Хотару, тут же разрыдавшись от облегчения и щемящей нежности к мужу, переполняющей сердце. — Всё можно исправить, пока человек жив, — тяжело выдохнул он, выдавая свои мрачные мысли. — Так что мы постараемся. Вместе. Да? — Конечно. Прости меня. Юме не сказала им, что пару дней спустя столкнулась со своим кошмаром наяву. *** И вот теперь Хотару от всей души старалась смягчить боль Юме и донести до неё важную мысль — она не одна и никогда больше не будет одна, потому что у неё есть они. Единственным, к кому она доверчиво тянется, остаётся Юкио, но и с ним непросто — в этом Хотару, знающая своего сына как облупленного, даже не сомневается. И главная проблема в том, что Ю-кун не в состоянии дать Юме той защиты и спокойствия, которых она ищет так отчаянно, просто потому, что у него самого их нет. Нет чёткого понимания себя и своих истинных желаний, представления о будущем — твёрдой почвы под ногами. Он мечется, но не хочет задумываться об этом сейчас, мысленно оттягивая неизбежное, даже университет до сих пор не выбрал, хотя Ринтаро предоставил ему в этом вопросе полную свободу действий. Школа, дисциплинарный комитет, капитанство дают ему ощущение стабильности, собственной значимости, но это всё непостоянное, а значит зыбкое, ненадёжное. Уже скоро это основание у него из-под ног выбьют, и что тогда? В университете он снова станет никому не известным первогодкой, которому придётся изрядно попотеть, чтобы заслужить авторитет. Одна мысль об этом заставляет его нервничать и злиться, к тому же терпением он не отличается, да и характер взрывной. Ю-кун храбрится, пытается делать вид, что всё в порядке, да только прошлое никак не отпускает его. И тот факт, что Юме здесь, такая потерянная и одинокая, ищет поддержки и понимания, принятия… А у неё своя история. Она девочка ранимая, хоть и старается этого не показывать, так что он постоянно задевает её и даже не замечает этого. Сколько ещё это может продлиться? А теперь она опоздала, и всё запуталось ещё больше. Они вместе, но той безусловной любви, которой Юме жаждет, в сложившихся отношениях она не найдёт. Впервые в жизни Хотару была бы рада обмануться, но вероятность ошибки в данном случае слишком мала. Материнское сердце, что теперь болит за них обоих, не обманешь. То, что это между ними случилось, она заподозрила, когда Ю-кун пришёл к ней в больницу на следующий день после госпитализации, но расспрашивать не стала. За не плотно закрытой дверью Хотару видела стиснувший край форменной школьной юбки маленький кулачок, побелевшие от напряжения пальцы, и поняла, что это конец, а теперь, увидев Юме, уверилась окончательно. Что ж. До сих пор та передавала ей гостинцы и приветы через отца и Ю-куна, а сегодня сама пришла. Успокоилась, наверное, и теперь готова к разговору. Юме просит ласки, как кошка. Значит, того, что даёт ей Юкио, недостаточно. И не удивительно. Хотару давно уже хотела серьёзно с ней поговорить. Не о пестиках и тычинках, отнюдь. Она хотела… — Юме, — позвала она. — Тебе удобно? — Угу. Можно я ещё так посижу? — попросила она, подавив желание заплакать. Так хорошо, спокойно. В сон клонит. Наверное, из-за того, что она замёрзла, а теперь отогрелась наконец. Она зря надеялась, что холод, поселившийся в её сердце с того злополучного дня и постепенно расползающийся по всему телу, уже не исчезнет. Юме мёрзла на самом деле — постоянно ёжилась, прятала руки в карманы или в рукава джемпера, растягивая их. На днях Кисэ, будучи дежурным, собирал после урока листки с заданиями, он случайно дотронулся до её пальцев и вопросительно приподнял брови, а она просто отвернулась. Если глаза на мокром месте, значит, лёд внутри тает. Ничего не закончилось. — Сколько хочешь. — Спасибо. — Глупости какие! — возмутилась Хотару, слегка ущипнув её за ухо. — За что ты меня благодаришь? Я очень счастлива, что ты пришла ко мне. Загладить мою вину невозможно, знаю, но… Юме? Ну, что ты… Та повернулась, уткнулась носом ей в колени и внезапно разревелась, содрогаясь всем телом и комкая в руках простыню. От Ринтаро Хотару знала, что слёзы у неё могли вызвать только добрые поступки, которые трогали за душу. Никакие словесные и даже физические издевательства не способны были заставить Юме заплакать, обнаруживая слабость перед мучителями. Обиды она переживала в себе, кусая губы до отрезвляющей боли. Истерика, густо замешанная на постыдном желании сбежать от реальности, случилась с ней лишь однажды, оставив на память отметины на запястье, и не должна была повториться. Молчи, не молчи, проблема есть и не исчезнет сама по себе. Ослабляя самоконтроль и давая выход раздирающим её изнутри чувствам, Юме испытала настоящее облегчение. Эмоции нельзя запирать внутри. Она думала унять их, переключившись на учёбу и тренировки, которые скрыла от отца, но не помогло. Наверное, попытка выглядела жалко, но она слишком хорошо помнила своё тогдашнее состояние и не имела ни малейшего желания наступать на те же грабли. Жгучая обида, злость на себя, досада, непонимание и неприятие происходящего, несмотря на собственные заверения в обратном, — весь кипящий клубок противоречий выплеснулся слезами, оставляя её без сил. Взахлёб споря с Татебаяши о событиях любимой манги, Хиросе упоминал как-то шиноби, насильно лишённых эмоций и чувств. Оболочка от человека. Всего на мгновение Юме ощутила себя одним из них, и это было пугающе здорово. Холодная пустота была лёгкой, звонкой. Куда лучше скользкого горького комка, то подкатывающего к горлу и мешающего дышать, то противно ворочающегося где-то в животе. Юме догадывалась, он ещё напомнит о себе, но полученная передышка давала надежду, что в этот раз она выйдет из схватки если не победителем, то хотя бы с меньшими потерями, а это уже прогресс. Тот самый, который даёт ожидаемый, пусть и не быстрый результат. Хотару не мешала ей избавляться от накопившихся эмоций, внезапно прорвавших плотину привычного спокойствия и уверенности, не утешала, не сочувствовала, просто обозначила своё присутствие, легонько дотронувшись до её плеча, нежно гладя по спине. По себе знала: молчаливая поддержка — самое оно для таких обстоятельств. В моменты слабости легко прийти к заключению, что ты полный неудачник и никому не нужен, что вынужден в одиночку противостоять ополчившемуся на тебя целому миру. Юме должна знать, что она не одна. И то, что она плачет перед ней, показывая свои настоящие чувства, своё истинное состояние, согрело её сердце. Девочка не пошла жаловаться подругам или просить у них совета. Понимает, стало быть, что наставлениям сверстников доверять не стоит. — Плачь, моя хорошая, плачь. В этом нет ничего стыдного, — эти слова Хотару пробормотала себе под нос, когда плач Юме стал потихоньку стихать. — П-простите меня. — И не подумаю, потому что не за что. Ответ в стиле бабушки Чио наглядно продемонстрировал Юме глубину их привязанности друг к другу. Слепому видно, никакие сложности и разногласия не в силах ослабить эти узы. Мать и дочь — отношения, которых она никогда не знала. Неужели они могут быть такими? Такими тёплыми, несмотря на кажущуюся суровости матери и отстранённость дочери, не желающей обременять её своими проблемами? И ей позволено прикоснуться к этому чуду, стать частью этой семьи. Ей правда можно? А вдруг она всё испортит? Хотару не просила Юме успокоиться, поднять голову, смотреть на жизнь позитивнее. Какой там позитив, когда человек — ребёнок, твой ребёнок — задыхается под тяжестью ответственности, которую взвалил на себя? О разумности или необходимости этого речи сейчас не идёт, всё уже произошло, так что в настоящий момент нужно думать о другом. Как же она благодарна, что Юме пришла! Почувствовав, что ей дали второй шанс, Хотару ни за что не хотела его упустить. Она глубоко вздохнула и улыбнулась своим мыслям: даже хорошо, что Юме не видит, как она смущается и нервничает, собираясь с духом. Впрочем, собственный имидж и даже реабилитация в глазах мужа мало заботят её сейчас, важно постараться всё исправить и оказать девочке настоящую поддержку. — Твой папа с самого начала не вмешивался в наши отношения, считая, что мы сами должны их построить. И в этом он был прав. Это ты меня прости, что недостаточно старалась. Мне очень жаль, что оставила это всё на тебя. Я такая эгоистка. Сглотнув подступивший к горлу комок, Хотару продолжила: — И его прости, пожалуйста. Он очень тебя любит и переживает. Никто не идеален, Юме. Твой папа совершил ошибку, но он правда хотел как лучше, он хотел тебя защитить. — З-знаю. Я не злюсь. То есть злюсь, но больше на себя, потому что всё понимаю, а перестать не могу. Как маленькая. И тогда испугалась, как маленькая. Кажется, она так и сказала Кисэ. — Ты и есть маленькая, дочка. Ты имеешь право на страх, на обиду, это нормально — злиться, когда чувствуешь себя преданным. — Правда? Юме вспомнила вдруг, что когда-то говорила об этом Юкио: отрицать чувства, даже так называемые нехорошие, бесполезно, их нужно принять, позволить себе пережить, и лишь тогда они тебя отпустят. А чем всё это время занималась она сама? Поучать других легче, чем самому помнить о простых истинах, когда эмоции накрывают с головой. — Конечно, правда! Поэтому плачь, пока тебе не станет легче. И твёрдо знай, что никто тебя этой ужасной женщине отдавать не собирается. Ни за какие сокровища мира, слышишь меня? — С-спасибо, — прошелестела Юме, не доверяя своему голосу. Рыдания душили её, но на сердце стало гораздо теплее и легче. — Ты опять? — её наградили ещё одним нежным щипком. — Какое ещё «спасибо»? Да где же это видано, чтобы любящие родители своих детей чужим людям отдавали! Я бы этой… даже котёнка из приюта не доверила. Юме, ничего не бойся, мы тебя в обиду не дадим, потому что ты не только дочь Ринтаро, но и моя тоже. Папа с ней уже разобрался, она никогда больше тебя не побеспокоит. На самом деле Юме давно уже его простила и не находила себе места, гадая, как бы им опять помириться. Зная, какой тяжёлой была для Хотару и Юкио потеря родных при похожих обстоятельствах, Ринтаро постарался сделать всё возможное, чтобы они как можно меньше волновались, чтобы она даже мысли не допускала, будто подобное повторится снова. Именно за это Юме так уважает и ценит своего отца: благополучие близких он всегда ставит превыше своего комфорта. Это правда, ему случалось поступать опрометчиво, например, когда он исчез из её жизни, позволив матери увезти её в другую страну, или когда попытался за её спиной снова уладить тот же вопрос, но побуждения его всегда были чисты. А она была с ним так сурова. — Мне так сты-ыдно. Я не хотела так легко уступать, поэтому фыркала, чтобы не выглядеть добренькой. — Глупенькая, — в голосе Хотару, в её прикосновениях было столько нежности и ласки, что Юме захотелось остаться здесь навсегда, только бы не лишиться того тепла и поддержки, что обрела так неожиданно в её лице. — Ты и есть добрая, и все об этом знают. Будь ты такой же чёрствой, как эта женщина, на твоей стороне не было бы столько друзей. Прошло несколько мгновений, прежде чем до Юме дошёл смысл произнесённых слов. Она подняла голову и утонула в синеве глаз своей мачехи. Или не мачехи? Родная мать никогда так на неё не смотрела. Даже завоёвывая кубки и медали, что пылятся теперь в коробке на шкафу, она удостаивалась лишь кривой улыбки, выдавленной через силу, и подробного разбора полётов. Хотя бы слово похвалы и одобрения… Она же из кожи вон лезла ради этого. Она и теперь очень старается, лишь бы Юкио так на неё посмотрел и сказал, что гордится ей, что она всё делает правильно. Но откуда Хотару знает её друзей, если Юме никого из них не приводила домой? — Друзей? Откуда вы их знаете? — от волнения перешла обратно на «вы» и даже не заметила. — Всех не знаю, — Хотару лукавого улыбнулась, а её глаза сияли. — Но об одном могу сказать наверняка, что он хороший человек, на которого ты можешь рассчитывать. Фразу «папа с ней уже разобрался» Юме автоматически отнесла к первому случаю, когда обозналась. О появлении матери в школе она не сказала ни одной живой душе. Наверное, звонили из школы. Директор? Фудзивара-сенсей? Или же?.. — Кто? Такой взгляд Хотару видела впервые. Столько надежды в глазах! Сколько за кажущимся равнодушием тепла, доверия, преданности — и всё это не для Юкио, который смотрит, но дальше собственной боли не видит. — Кисэ-кун в тот же день позвонил и всё рассказал твоему отцу, и это позволило Рин-куну быстро среагировать и предпринять жёсткие, уж поверь мне, меры, чтобы она больше не смела приближаться к тебе. — Кисэ? Вы уверены? — еле выдохнула Юме, прижимая руки к груди. Хотару принялась теребить пуговицу кофты, не осмеливаясь отвести глаза. — Абсолютно. Юме, я понимаю твоё удивление… Ты только не торопись его, пожалуйста, тоже в предатели записывать, хорошо? Он искренне беспокоился о тебе, но не знал, что делать, поэтому позвонил. Юме? Что с тобой? Из её горла вырвался звук, похожий одновременно за смех, приступ кашля и еле сдерживаемые рыдания. Юме спрятала лицо в руках, отчаянно мотая головой, словно примириться с тем, о чём поведала ей Хотару, было выше её сил. — Ками-сама, что же я наделала… — взволнованно запричитала женщина громким шепотом, в отчаянии зажимая рот ладонью, будто этим можно было вернуть сказанное назад. — Ринтаро меня убьёт. Юме, я не хотела! Девочка моя, всё же хорошо. Юме не нашла в себе сил ответить. Она лишь покивала, поспешно стирая пальцами никак не прекращающие литься слёзы и пытаясь улыбнуться. Хотару, окончательно утратившая контроль над происходящим, нажала кнопку вызова медсестры. Совместными усилиями они кое-как успокоили Юме. Стаканчик с разведённым в воде успокоительным она осушила залпом, беспорядочно сыпля благодарностями и кивая на вопросы, всё ли с ней в порядке. Араки оказался прав, она непроходимая дура! Она так долго страдала в одиночку, не решившись поговорить с отцом начистоту, а оказалось, что всё это время за её спиной стояли не только папа и Хотару, но и Кисэ. Руку на отсечение, это далеко не полный список, а она продолжает тихушничать и играть в секретики. *глава 25, часть 3. **глава 25, часть 2.