Ice Dream

Вместо эпиграфа: «Зрелость — это когда после разрушения юношеских иллюзий ты перестаёшь толкать планету и начинаешь заниматься своим садиком и домиком. А разрушение иллюзий так или иначе связано с конфликтом: когда бьёшься до последнего, не в силах поверить в ограниченность собственную и чужую». Нина Рубштейн

Тишина, воцарившаяся в палате с уходом медсестры, не была давящей. Эмоции отступили, все точки над i, как кажется, уже расставлены, а Юме не торопилась домой. Ей было сложно отказать себе в удовольствии ещё немного понежиться в обществе Хотару, ставшим вдруг таким приятным и уютным, жизненно необходимым. Думать ни о чём не хотелось, но и игнорировать её неожиданное заявление о столь деятельном участии Кисэ в её судьбе у Юме не получалось. Опасения Хотару были напрасными: его своеобразная забота, пусть где-то в душе и шевельнулось недовольство на такое самоуправство, раздражения и отторжения не вызывала. Как она бы поступила на его месте? Наверное, так же. Поэтому осуждать одноклассника девушка не спешила. В какой-то момент она даже поймала себя на мысли, что гордится его поступком: даже если угрозы не были блефом, Кисэ и её съевшая на интригах собаку матушка находятся в разных весовых категориях, так что проявленная скромность Юме порадовала. Взрослеет, что ли? Это Рю-куну простительно верить в существование героев «Отважных рыцарей» и неизменную победу добра над злом. Кисэ же перестал мнить себя всесильным, наивно полагая, что врождённых талантов и умений хватит, чтобы одной левой справиться с любой напастью. Что ж, уже неплохо. Умение адекватно оценивать собственные силы и мощь противника, находить союзников и договариваться с ними — существенный шаг на пути к победе. Куроко-кун, знай он о произошедших метаморфозах, наверное, тоже бы гордился. Впрочем, у него ещё будет такая возможность. Юме точно знала, что они скоро встретятся. Хотару молчала, не зная, что сказать. С одной стороны она боялась, что Юме, склонная копаться в себе и анализировать, снова надумает что-нибудь не то. С другой — ей нужно было успокоиться и прийти в себя, и мешать не стоило. Хрупкое равновесие и установившийся мир принесли облегчение обеим, теперь они наслаждались мгновениями тишины и умиротворения в обществе друг друга и не могли нарадоваться. И всё-таки был ещё один момент, который — интуиция подсказывает — требовал объяснений, только никто кроме неё дать их ей не мог. Некому больше. Ринтаро на подобную откровенность вряд ли сподобится, а Юме это нужно, Хотару точно знает. Может быть — и даже скорее всего — не сейчас, но однажды этой девушке придётся простить себя за эгоистичное желание быть счастливой и обрести смелость сделать первый шаг в этом направлении. Хотя бы шаг. Без оглядки на совершённые ошибки, мнение окружающих и собственные сомнения. — Юме? — М? — она не подняла головы, хотя уже успокоилась, вернувшись после ухода медсестры в прежнее положение. — Я давно хотела у тебя спросить, ты знаешь, как начались наши с Ринтаро отношения? — Нет, — Юме не ожидала, что разговор пойдёт об этом, и не торопилась перебивать. Всегда интересно выслушать другую сторону, до сих пор она знала только версию отца, истинно мужскую — без подробностей, в сухом остатке. — А это важно? — Очень. — Ну, не знаю… Наверное, насмелился, приехал с букетом цветов на радость любопытным соседям. У него хорошая зрительная память, это профессиональное, так что дом он точно с первого раза запомнил, оставалось квартиру найти. Как-то так представляю. — Логично, — в голосе Хотару девушка услышала смешинки. — Но не угадала, — а вот теперь он стал невероятно серьёзным. Рука, что до этого не прекращала ласковых поглаживаний, замерла на мгновение. — Что-то не так? — приподняла голову Юме. — Вам нехорошо? Может, позвать врача? От волнения девушка снова перешла на «вы». Она уже была готова вскочить и броситься вон из палаты, как её остановили: — Не надо. Со мной всё в порядке. Правда. А с тобой? Юме… — решилась она. — Присядь, пожалуйста, и послушай внимательно, что я тебе скажу. Девушка встала с пола и грациозно приземлилась на краешек кровати, аккурат туда, где только что похлопала ладонью Касамацу-сан, а Хотару в очередной раз подивилась про себя её плавности и лёгкости. — Ой… — Что? — Мысленно назвала Вас по старой фамилии, — смущённо пробормотала Юме, опуская голову. Как стыдно! — Подсознание быстрее тебя настроилось слушать историю из того времени, когда я ещё была Касамацу, — Хотару тепло улыбнулась ей в ответ и взяла руку в свою. У Юме не было ощущения, будто её пытаются удержать здесь насильно и заставить узнать о таинственных обстоятельствах их знакомства, хочет она того или нет. Тонкие пальцы мачехи успокаивающе поглаживали её руку. — Дела у нас на тот момент шли неважно, — начала она, и Юме захватили звуки её голоса. Девушка оторвала взгляд от рисунка на полу и перевела на их руки, потом на удивительные серо-голубые глаза. Точь-в-точь как у Юкио, и сейчас они были скорее серыми, чем голубыми, — явный признак того, что второму замужеству предшествовали не очень-то приятные события. Она не была готова к тому, что услышала. — Что??? — даже привстала, не в силах усидеть на месте от такой ошеломляющей новости. — Да, Юме, — горько усмехнулась Хотару, стыдливо отводя глаза. Каштановая прядка выпала из причёски, но женщина не спешила заправить её обратно. — Я приняла предложение своего шефа и поехала с ним в ресторан, прекрасно осознавая, чем и где этот вечер закончится. — Нет… — тряхнула головой Юме, отгоняя глупую мысль. — Увы, да. Я — и согласилась на такое, представляешь? — в словах мачехи ей слышался вызов, будто она собиралась упрекнуть её. — Нет! Почему обязательно так? Неужели не было другого выхода? — Был. Но на тот момент это казалось мне единственным решением, и я сложила лапки и сдалась на милость обстоятельств. — И как семпай Вас только отпустил! — негодовала Юме. В голове не укладывается, это же не дорама какая-нибудь, а реальная жизнь! Впрочем, куда уж реальнее… — А он ничего не знал, в том-то и дело, — вздохнула Хотару. — Я всё решила за себя и за него. — То есть как? — Так. Я же самостоятельная женщина, мать взрослого сына, глава семьи, — она иронизировала над собой. — Стала бы я показывать свою слабость и с ним советоваться. Он хотел взять на себя часть ответственности как единственный мужчина в нашей маленькой семье, только кто ж ему позволил! Я всё решила: Ю-кун хотел устроиться на работу, чтобы мне было легче, поступить в колледж и скорее получить профессию, а я ему запретила, собираясь отправить его в университет. — Так деньги Вам для этого были нужны? — ахнула Юме, прикинув в уме, какая это сумма, особенно в кредит под такие проценты. — Да. Быть хорошей матерью и сделать его счастливым — вот всё, чего я хотела. — Он бы Вам этого не простил, — прошептала она, глядя на мачеху во все глаза. «Счастливым»? Глупость какая! Хана тоже пыталась осчастливить её на свой манер, и что? Ужас! Это же просто, как дважды два. — Зная, как эти деньги Вам достаются… Счастлив бы он точно не был, скорее наоборот. — Знаю. Слава ками, ничего непоправимого не случилось. Именно в этот момент на сцене появился мой герой, — бесконечная нежность в голосе Хотару заставила сердце Юме сжаться. — Папа? — О, Рин-кун возник из ниоткуда, как рыцарь на белом коне, и натурально вырвал меня из лап страшного дракона, — теперь она могла вспоминать этот эпизод своей жизни с улыбкой, а тогда… Тогда ей хотелось напиться до потери пульса, чтобы отвратительная реальность не настигла её. — Вот так из-под носа увёл? — Да. И привёз к себе. — И что? — подозрительно покосилась Юме, припомнив свою находку. Не в тот раз оставленную, но всё же. — И занялся решением моих проблем, хотя я его об этом не просила. Даже пыталась помешать. Вот так — раз, — Хотару щёлкнула пальцами, — и без долгих душевных метаний и разглагольствований взял на себя ответственность за меня и моего сына. — Это он умеет. — Да, я помню, как пламенно ты его защищала, говоря, что для него всё серьёзно, и ты не собираешься ему, то есть тогда уже нам, мешать, — она замолчала. — Юме, он очень любит тебя, поверь. — Знаю, — снова этот колючий ком в горле. — Не злись на него, ладно? Он правда хотел как лучше и уже сто раз пожалел, что скрыл это от тебя. — Мне тогда казалось, что всё зря, что я по-прежнему совсем одна и никому не нужна. — Но это ведь неправда! — Неправда. Но вы ведь знаете, каково это? — Это просто чувства, моё восприятие ситуации на тот момент, а не объективная реальность. А реальность вовсе не такая страшная, как кажется, по прошествии времени многое видится совсем по-другому. Ты ведь тоже это понимаешь? — Понимаю. — Девушка склонила голову. — Остаётся лишь радоваться, что чёрные полосы в жизни всегда имеют свойство заканчиваться, и всё налаживается. Иногда стоит двигаться дальше хотя бы ради любопытства, как же всё устроится. — Наверное. Но ко мне принц на белом коне так и не прискакал, — обиженно выдала Юме, тут же испугавшись и втянув голову в плечи. — Простите! Я не это имела в виду. Но Хотару лишь сжала её пальчики чуть крепче. — Не извиняйся. Ю-кун… Знаю, ты не поверишь, потому что я его мама, то есть лицо заинтересованное и априори должна его защищать, но всё-таки постарайся поставить себя на его место. Понимаешь, он… — Я знаю, — тихо перебила Юме, виновато опустив голову. — Я всё слышала тогда. — В том-то и дело, что не всё. — Она не могла точно сказать, в какой момент из-за неплотно закрытой двери в коридор исчез ясно различимый кусок форменной клетчатой юбки, зажатой в кулачок. Но дочь Ринтаро не услышала самого главного. — Вы знали? Стыд какой! Простите, я не хотела. Юме было не по себе, ведь худшие её опасения сбылись. Не зря она боялась! Девушка попыталась забрать руку, но Хотару держала крепко и не позволила ей сбежать. Сердце забилось быстро-быстро, перед глазами поплыло. От волнения, от стыда, опалившего щёки, стало жарко. Во взгляде Хотару были понимание и мольба, страдание с ней и за неё. Наверное, это был первый раз, когда она по-настоящему почувствовала, что мачеха на её стороне. Или второй? Первый совпал с первым учебным днём после летних каникул, когда она увидела, как Хотару заворачивает в фольгу онигири. Тогда взгляд женщины был виноватым и таким же умоляющим, словно она просила Юме простить сыну его глупость. Ей ничего не оставалось, как изобразить безмятежное спокойствие и радость и положить обе коробочки с бенто, над которым она трудилась всё утро, встав пораньше, в рюкзачок со словами: «Давно хотела угостить Хану. Пусть проверит, насколько я улучшилась в готовке за это время!» Должно быть, её улыбка выглядела жалкой. — Ты тогда ушла… Я понимаю, почему. Поверь. Наверное, я бы тоже не выдержала, услышав такое. Но ты не всё знаешь. С его слов могло показаться, что Ю-кун считает тебя слабой и ненавидит тебя, но это неправда! Он… — Хотару… — Юме подняла свободную руку в защитном жесте, делая попытку остановить её. — Пожалуйста, не надо! То, что хотела донести до неё мама Юкио, безусловно, важно, но дело в том, что убежать она так и не смогла, усилием воли заставив себя остановиться. И не знала, радоваться ли ей, что осталась, потому что мысли и чувства, прозвучавшие не для неё, украденные, показали ей другую сторону их отношений с Юкио. Юме выдернула руку и обняла себя, будто ей внезапно стало очень холодно. Хотару принялась крутить пуговицу, собираясь с мыслями. *** Среди ночи отец увёз жену в больницу, и все они очень переживали. О том, чтобы договориться с семпаем встретиться после уроков и пойти в больницу вместе, не могло быть и речи. Они ещё не виделись, после того как… Он вообще сбежал ни свет ни заря. Хотелось бы думать, что дело в нетерпении, что он был не в состоянии оставаться в неведении и отправился первым делом в больницу, но вряд ли. Нет, всё гораздо проще. Это неловкое чувство, возникающее между любовниками!.. Он просто не знает, как смотреть ей в глаза и о чём говорить. Юме даже заикаться об этом не стала, решив, что даст время им обоим, хотя ей оно было не нужно. О чём тут думать, когда всё уже случилось? Она не знала, что из-за угрозы новых толчков тренировку отменили, поэтому Юкио, отлично выспавшийся в медпункте после напряжённой ночи, не стал возвращаться в класс, решив наплевать на последний урок, и отправился навестить маму. Дверь в палату была приоткрыта. Юме очень удивилась, когда услышала его голос, и остановилась в нерешительности, раздумывая, стоит ли ей войти. Юкио определённо будет нервничать, а Хотару сразу же поймёт, что дело нечисто, и быстро догадается, что отношения между ними вышли на другой уровень. На то она и мама. К тому же, их размолвка с Хотару Юкио никак не касается, выходит, всё же лучше отступить и вернуться в другой раз одной, чтобы спокойно обсудить произошедшее с глазу на глаз. Пока Юме мялась на пороге и жевала губу, ненавязчивая мелодия, игравшая фоном, закончилась, радиоведущий объявил выпуск новостей. Юкио хотел было выключить приёмник, но Хотару попросила: — Оставь. Послушаем вместе. Сначала, естественно, говорили о вчерашнем землетрясении и о том, какие шаги для оказания помощи пострадавшим предпринимаются. Юме посчитала момент подходящим и почти вошла, когда голос диктора прочитал: «В Кофу* были отправлены останки ещё трёх человек, найденные во время последнего рейда по Аокигахаре… Сегодня утром на платформе Сэйто в Канагаве погиб студент, пытавшийся удержать от самоубийства незнакомую женщину, ты была пьяна…» — Это же где-то недалеко? — услышала она голос Хотару. — Вот же делать нечего! Семпай сказал это достаточно громко, Юме застыла, что есть силы вцепившись в ручку двери и обратившись в слух. Внутри она сгорала от стыда, потому что знала, что ведёт себя недостойно. Любой воспитанный человек знает, что подслушивать чужие разговоры нехорошо, и это претило её натуре. Но одновременно девушка понимала, что никакая сила на свете не заставит её сдвинуться с места, пока она не услышит, что же Юкио думает на самом деле. Какого мнения он о ней, глупой несостоявшейся самоубийце. Ей необходимо знать правду! Она затаилась. — Ю-кун! — осуждающе протянула Хотару, пытаясь его урезонить. Юме даже не поняла, что уже несколько мгновений не дышит, боясь пропустить хоть слово. Правдолюб, правдоруб. Интересно, он постеснялся бы высказать ей правду в лицо? — Что? — в запале возразил он. — Глупее смерти не придумать! Послушали новости. А по радио уже говорят о погоде. Жизнь продолжается, но не для всех. — Она могла для смелости… — Ну и дура! И этот тоже, спаситель недоделанный. И ей не помог толком, и сам погиб. Если она уже всё решила, зачем было мешать? — Может быть, потому, что это был жест отчаяния, а не такой уж обдуманный шаг? Бывает, в последнюю секунду человек может передумать, — голос Хотару стал жалобным, словно она умоляла Юкио остановиться. — Мам! Она его не просила. — Откуда ты знаешь? Люди могут молить о помощи, кричать о ней, не издав ни единого звука. Просто не каждый способен этот зов услышать, она точно знает. Ей повезло, что чуткий Ринтаро оказался рядом, услышал её отчаянные мольбы сердцем, всё понял и вытащил её. Юме зажмурилась, словно это могло защитить её от неприглядной правды. Больше всего на свете сейчас ей хотелось забиться в какой-нибудь укромный уголок и закрыть уши так же плотно, как сделал это Кисэ во время разборок Маи-чан с теми второгодками. Впервые в жизни ей не хотелось его слышать — самый любимый голос на свете, говорящий такие жестокие слова. Голос, который только вчера шептал: «Не хочу тебя терять!» — требовал произнести его имя, срывался на стон, на еле сдерживаемый рык. Хрипотца, воспринимающаяся прежде милой, сбегающая сладкими мурашками вниз по позвоночнику и растекающаяся слабостью до кончиков пальцев, казалась теперь угрожающей. Из него исчезло тепло, и Юме почувствовала, как обжигающие ледяные ветры обрушились на неё, пробираясь под одежду, под кожу, в самое сердце, заставляя дрожать и ёжиться. — Юме не согласилась бы с тобой, — последняя попытка урезонить сына. — Хочешь сказать, она полезла бы помогать? — Наверное. Она добрая девочка, — Хотару была уверена в том, что говорит. Потому что Юме — дочь своего отца, это несомненно. А он не побоялся испачкаться, полез спасать её, пьяную и плохо соображающую, из-под колёс того образного локомотива, под который она была готова броситься. Во что превратилась бы её жизнь? Представить страшно. От нравственного падения её отделяло лишь несколько мгновений, и Хотару не может поручиться, что дорожка, на которую она свернула тогда, точно так же не привела бы её на железнодорожную платформу, как эту несчастную, или на мост над Цуруми. Она безмерно благодарна Ринтаро, но толкнула её к нему не благодарность, а чёткое понимание — с ним ей не страшно ничего. — Только дурак будет подвергать себя опасности ради никчёмного человека! — взорвался Юкио. — Всех всё равно не спасти. С собственной жизнью справиться не в состоянии, ещё и другим беспокойства доставляют! Никчёмная. Слабая. Не приносящая другим ничего, кроме проблем. — Говорят, подобные мысли хоть раз за всю жизнь посещают каждого, — голос мачехи был спокоен, но какое-то внутреннее чувство подсказывало Юме, что даётся ей это ой как нелегко. Идиотом надо быть, чтобы не понять — она тоже стояла у этой черты. Близко-близко к краю. Почти как сама Юме, которая стояла за дверью и ловила каждое её слово, чётко осознав вдруг, что Хотару по-настоящему понимает её. Под ремешком часов кожа начала гореть и зудеть. Несуществующие корочки хотелось расчёсывать, отдирая снова и снова, потому что только физическая боль способна хотя бы ненадолго заглушить душевную. — Мысли есть мысли, — упрямился Юкио, хотя нажим в голосе исчез. — Не у всех же до реализации доходит! — Те, кто решается на такой шаг, не хотят умирать. Ещё меньше они хотят обеспокоить других. Их единственная цель — избавиться от невыносимой боли. Они просто не видят другого выхода. — Ага. Или попытка привлечь внимание. Хуже, если шантаж, — не унимался семпай. — Скажи ещё, что не понимаешь, о чём я говорю! Хотару никогда не повышала голос, но сейчас сорвалась, будто это единственная возможность достучаться до сына, сердце которого закрыто, словно он далеко-далеко. Вот оно что… Люди, даже близкие, кричат, когда их сердца далеки. — Ю-кун, Ю-кун… Разве можно такое говорить? Тебя никто не назначал судьёй этим людям. Ты не носил их обуви и не ходил их дорогами**, чтобы иметь на это право. — Мам, я… Но всё равно! Она… — А если она тоже пережила трагедию? Юме понимала, что речь идёт о той женщине из новостей, но не могла отделаться от ощущения, что они говорят о ней, что Хотару вкладывает в свои слова именно такой подтекст. Как натянутая тетива, она была в таком напряжении, что не заметила, как сильно кусала губы, и вдруг почувствовала во рту солоноватый привкус крови. Ей бы тогда ещё следовало догадаться, что мачеха заметила её присутствие. — Не у неё одной несчастье случилось! — буркнул зло семпай. — Это верно, Ю-кун. Но все люди разные: кто-то находит в себе силы подняться и идти дальше, а кто-то теряет волю к жизни. Со мной такое тоже было. — С тобой?! — судя по тону, к таким откровениям Юкио не был готов. Он знал, что она очень долго переживала, но думал, что его мама сильная. — А ты и не знал, правда? — Сколько успокоительного она выпила, сколько раз ей хотелось съесть таблеток куда больше положенного и больше не открыть глаза, отправившись к мужу и дочери, знала только она. — Но рядом был ты, и только это меня останавливало. — Мам, я… — А у тебя был баскетбол и ребята, верно? И музыка. Ты ведь любишь музыку. — Да. — Я не хотела жить, это правда. Просыпаться и знать, что их больше нет. Что его руки больше не обнимут меня, что я никогда не услышу её голосок, говорящий мне: «Мам, смотри, как я умею!» Но я бы жалела, что оставила тебя! — Хотару заплакала. — Не нашла бы того покоя, к которому стремилась. Поэтому я каждый день благодарю небеса, что у меня есть ты! Очень жаль, что рядом с некоторыми совсем никого не оказалось, правда? — Может, кто-то и был… — Юме слышала, как тяжело вздохнул Юкио. Подобные разговоры его тяготили и перед слезами он всегда был беззащитен. — Мам, я… Ну не надо. Тебе же нельзя волноваться! Язык мой… — Прости, я расплакалась. Я скучаю по ним, знаешь? Мне их так нехватает. — Мне тоже, — далеко не сразу отозвался семпай. Юме, вытянув шею, смогла увидеть сквозь щель, как он неловко мнётся у кровати, не зная, что сказать или сделать, чтобы Хотару успокоилась. Женщина закрыла лицо руками и сгорбилась, словно на плечи ей давит непосильный груз. Такого зрелища Юкио вынести не мог. — Я просто хотела попросить, чтобы ты не торопился судить о людях. И о других — ты ничего о них не знаешь. У каждого в сердце своя боль. У тебя тоже, но я ничего не сделала, чтобы тебе помочь, потому что сама еле справлялась. А потом… Ты, наверное, осуждаешь меня. За то, что Ринтаро встретила. — Я? Осуждать? Я… Нет, с чего ты взяла? — он окончательно растерялся, не зная, что делать. Парень осторожно обнял мать за плечи. Наверное, они показались ему очень хрупкими. Вчера он со всей силы сжимал в объятиях её, без такого бережного, трепетного отношения. — Мне кажется, ты злишься на меня. Думаешь, я забыла их? Думаешь, я предательница? — Что? Нет! Я рад, просто… Мы остались и должны жить дальше. Я просто не знал, как говорить с тобой о них. — Вот и я — не знала, — повинилась ему мама. — Боялась сделать хуже, разбередить раны. Думала, если начну вспоминать Юкико, то заставлю тебя страдать ещё больше. *** Семпай никогда не рассказывал о своей сестре. О том, как любил её и в то же время злился. Она была для него примером — живая, очень смелая и сильная. Самостоятельная настолько, что в помощи и защите от тихони Юкио не нуждалась, наоборот, он всегда находился под её опекой, а ещё в её тени. В представлении отца всё должно было быть совсем не так, и семпай из кожи вон лез, чтобы доказать ему свою состоятельность как правильного брата, как мужчины. Трудно придумать более неподходящей роли для тихого молчуна, который испытывал трудности в общении с незнакомыми людьми, избегал шумных игр сверстников, зато любил музыку. Хотару пыталась повлиять на мужа, всегда заверяла сына, что любит и гордится его достижениями ничуть не меньше, чем успехами Юкико, но главным авторитетом для семпая была не она. Слушая это, Юме плакала. Ей ли не знать, что значит выворачиваться наизнанку в угоду чужим желаниям? И как отчаянно коришь себя, если все усилия оказываются напрасными. Не смог, не дотянул, мало старался, а значит не заслуживаешь. Но разве любовь можно заслужить? Разве это плата за твои навыки или умения? Почему кто-то считает себя вправе назначать цену и требовать её? Особенно печально, когда это делают те, кто по определению должны любить безусловно, родители. Юме не знала наверняка, но скорее всего он испытывал то, что называют «виной выжившего» — бесконечные мысли о том, что это сестра должна была остаться, и что матери в этом случае было бы легче. И Хотару, сама того не желая, могла усугубить его внутренний раздрай, не позволяя ему в изменившихся обстоятельствах взять на себя ту ответственность, которой он хотел, хотя бы часть. Она не гордится этим, понимая, что совершила ошибку и чуть не потеряла его. Юкио нашёл себя в другом: он стал капитаном баскетбольной команды, тем, на кого парни могут равняться и кто ведёт их в бой, ободряя и поддерживая. Он всё ещё пытался доказать — кому только? — что способен быть сильным, быть ведущим, а не ведомым. Жаль только, сама она никак не вписывалась в его идеальную картину. Теперь она это ясно поняла. Видел в ней Юкио свою подругу или же всё-таки младшую сестрёнку, она не была той пугливой и застенчивой девочкой, которую нужно оберегать от всего и вся. Будь она такой, его желание всё контролировать и защищать её от всего мира сделали бы её счастливой. Но она отчаянно старается такой не быть. Он злится, что она не соответствует его представлениям о ней и не оправдывает его ожиданий. Она ведь догадывалась об этом, но предпочитала закрывать глаза, потому что не хотела ссориться. Не хотела терять даже такие отношения и видеть разочарование в любимых глазах. Но ведь и он оказался не тем, кого она себе придумала. У них конфликт, но не друг с другом. Они не хотят отказываться от своих иллюзий, завязли в них, как мухи в меду, застряли. Барахтаются, барахтаются, а силы уходят впустую: он не уступит, она не прогнётся. И всего этого Юме никогда не узнала бы, не найди она в себе смелости подслушать его разговор с матерью. Из неприятных воспоминаний её выдернул тихий голос Хотару: — Юме, пожалуйста. Я люблю своего сына. Очень. Ты знаешь. Но есть вещи, которые нужно пережить самому, и ему, и тебе. Никто посторонний тут не может помочь. Не взваливай на себя его ношу, ты свою еле тащишь. Я боюсь за вас обоих. — Не стоит. Ты права, нам нужно это испытать. Пройти путь до логического конца, каким бы он ни был, и научиться чему-то важному, осознать, оценить свои чувства, приобрести опыт. А для этого теории мало, хотя красиво рассуждать мы все горазды. Всё будет хорошо. Однажды — обязательно будет. Поверь. Она снова перешла на «ты», и Хотару это немного успокоило. — Я понимаю. Хорошо. Но у меня есть просьба. — Простить папу? Я не злюсь. Правда. Хотару покачала головой. — Не надо страдать молча, ладно? Пообещай, что попросишь о помощи, если этот груз станет для тебя непосильным. Пусть не нас, а кого-нибудь, кому ты доверяешь. Я знаю, это трудно. Но я очень тебя прошу. — Обещаю. Юме склонила голову. Она понимала беспокойство отца и Хотару, вполне обоснованное, кстати, и поспешила дать слово. Нет, она больше не станет сбегать. Ни от трудностей, ни от реальности, ни от своих чувств. Она уже это доказала и продолжит идти курсом, с которого сбилась. — Спасибо. Они ещё долго говорили. О разном. О личном. Даже о неприятном и грустном, что не приятно обсуждать с посторонними. Рассказывала в основном Хотару: о первом браке и сложностях в нём, хотя мужа своего она очень любила и была счастлива с ним, как тяжело переживала потерю дочери, как нелегко ей было взять себя в руки и вернуться к нормальной жизни. Материальные затруднения — ещё полбеды, тяжелее всего было справиться с чувством одиночества, и если у Юме, в чём она созналась себе с превеликим трудом, оно было по большей части надуманным, то Хотару разделить своё горе было действительно не с кем: престарелая мать и так оказала неоценимую помощь, а вешать переживания на ребёнка, который тоже страдает, было для неё неприемлемо. Хотя, как заметила Хотару, то, что они замкнулись каждый в себе и переживали своё горе в одиночку, тоже было неправильно. Ей хотелось говорить о них, вспоминать какие-то моменты, но она боялась причинить боль сыну, и он держал всё в себе из тех же соображений. Так они лишь отдалились друг от друга. Настолько, что каждый жил своей жизнью и варился в собственных мыслях, вот только ей материнское чутьё и женская интуиция помогали понять Ю-куна, а он вообще по жизни терялся в догадках. А потом Хотару решила принести себя в жертву… — Ты абсолютно права, он бы меня не простил. Да и себя, что допустил такое. Скорее всего, я бы окончательно его потеряла. Потому что делала это не для него, а для себя. Чтобы быть хорошей матерью. И самозабвенно нести этот крест, упиваясь чувством собственной значимости. А Юкио упирался руками и ногами. Этот разговор, несомненно, пошёл ей на пользу. И не только потому, что Хотару направила её мысли в правильное русло. Её откровенность окончательно убедила Юме в том, что её по-настоящему приняли и считают своей не на словах, а как бы это объяснить… На уровне тонких материй. — И давно вы… э… вместе? Да, родители, само собой, в курсе. — Ну… В это смысле — недавно. — Не наделайте непоправимых глупостей, ладно? — Я дура, конечно, — вздохнула Юме, ведь между ними всё уже случилось и назад ничего не вернёшь, — но не настолько. Так что не переживай. Стать в ближайшем будущем мамой-тире-бабушкой тебе точно не придётся. — Хорошо. Я верю в твоё благоразумие. И… Знаешь ещё что, дочка? Не поддавайся и не проигрывай ему. Ладно? — Ладно. Хотару не уточнила, что она хотела этим сказать. Внутренне чувство подсказало ей, что Юме всё поняла. — Спасибо, мама Хотару. *** Звонок Юме застал Ринтаро врасплох. Он извинился перед коллегами и встал из-за стола. На таких встречах принято отключать телефон, но ему простительно. Вообще-то он был уверен, что она его не простит. Рассуждения о том, что ей потребуется время, чтобы полностью осознать и принять его решение, были скорее для Хотару, чтобы та не слишком переживала. Если кто и виноват, то только он: обещания нужно держать. Недомолвки, нечестность даже в мыслях разрушают отношения между людьми. Потерять доверие можно за считанные секунды, а вот вернуть… Ринтаро попытался было объяснить дочери мотивы своего поступка, но Юме закрылась от него, и он оставил всякие попытки, лишь бы не давить на неё, не сделать ещё хуже. Он был ужасным отцом! За те несколько мгновений, что прошли с момента появления на экране её фотографии и имени, сопровождающихся надписью «входящий вызов», он успел передумать и предположить всякое. Ясно было одно: раз Юме решилась на такой шаг, ситуация критическая. Ринтаро чувствовал, как вниз по позвоночнику пробежал холодок, а сердце забилось быстрее. Неужели Нао? Пальцы сами сжались в кулак. Окажись его руки каким-то чудом на шее этой змеи, он сжал бы их ещё сильнее, чтобы наверняка. Если ей хватило наглости проигнорировать его предупреждение и сунуться к Юме… — Пап, Хотару собирается домой, а я никак не могу её отговорить! — огорошили его без лишних предисловий. Чтобы переварить полученную информацию, потребовалось некоторое время. Юме у неё в больнице, это раз. Значит, они уже поговорили и, как кажется, недопонимание устранено. Более того, любимой стало гораздо лучше, он-то точно знает, что Хотару не стала бы действовать необдуманно, чтобы не навредить ребёнку. Всё это, безусловно, радовало, тогда почему его не покидает ощущение лёгкой тревоги? — Погоди, что? — изломленные брови поползли вверх. — То есть как? — Так, папа! В настоящий момент она подписывает отказ от госпитализации, а я ничего не могу сделать. — А врач? Он что говорит? — Что состояние стабильное… — послышался какой-то шум, а дальше трубка бодро продолжила голосом Хотару: — И меня отпускают под честное слово, что ничего тяжелее кружки с чаем я не подниму, ходить дальше туалета не буду и обещаю целыми днями валяться в постели, обложенная со всех сторон подушками. Меня такой вариант в принципе устраивает, а тебя? — Ты уверена? — природная осторожность взяла верх, хотя никакого беспокойства в голосе супруги он не заметил, скорее наоборот — облегчение и ничем не прикрытую радость от скорого возвращения домой, к семье. — Разумеется, Рин-кун. Я бываю беспечной, это правда, но не безрассудной. К тому же, Юме пообещала мне, что они с Ю-куном обо мне позаботятся, когда тебя не будет рядом. Хотелось бы сказать: «Какая разница, где я буду лежать?» Но разница есть, и она огромна. Чем сохнуть со скуки в палате, я предпочитаю находиться с вами, дома, в привычной обстановке. Понимаешь? — Конечно, — улыбнулся Ринтаро и почувствовал, что на том конце его собеседники тоже не могут скрыть радости. — У меня, между прочим, двое детей дома остались! Так что лучше уж мы присмотрим друг за другом. — Я приеду за вами. — Не нужно, пап, — старенький мобильник вновь перекочевал к Юме, пока голос Хотару где-то фоном благодарил кого-то за работу. — Мы уже вызвали такси. Я вообще не должна была отрывать тебя от работы и мешать, просто растерялась и подумала, что может быть ты на неё повлияешь и убедишь не делать необдуманных шагов. Прости. — Юме, дочка… — И ещё я должна перед тобой извиниться… — Нет-нет! Не надо. Послушай, тебе не за что, ну правда. Это мне в самую пору просить прощения, — Ринтаро сам не заметил, как принялся потирать шею, будто с неё только что сняли тяжёлую ношу. — Давай не по телефону, — он свернул разговор, не зная, что ещё сказать. — Хорошо, — в голосе Юме он услышал облегчение. — Хорошо, пап. Увидимся вечером. Ринтаро нажал на отбой, немного постоял, крепко стиснув в руке мобильный, и вернулся за стол в самом замечательном расположении духа. Ему подлили сока и произнесли очередной тост. На слегка бестактную шутку одного из коллег, будто он выглядит таким счастливым, как если бы уже сегодня стал отцом, Фуюма лишь рассмеялся и ответил, что готов переживать такие моменты как можно чаще. Для тех, кто давно его знал, это стало знаковым событием — Фуюма редко позволял себе такое открытое проявление эмоций, особенно в кругу малознакомых людей. *** За окном проносились здания, свет витрин и уличных фонарей, но Юме, уставившись в окно невидящим взглядом, ничего этого не замечала. Она думала о том, как воспримет новость о возвращении матери домой Юкио. Хотару хотела сделать ему сюрприз, но Юме, предвидя, какая реакция последует, приди семпай в больницу и не обнаружив её в палате, ей не позволила. На удивление, женщина легко согласилась и сама позвонила сыну, заверив его, что всё в порядке, врач точно разрешил, Юме ей обещала, что присмотрит и будет всячески помогать, и вообще быть дома с ними ей гораздо приятнее, чем лежать одной в больничной палате. Слушая её монолог, изредка прерываемый ворчанием трубки, Юме улыбалась: как всё-таки семпай похож на её отца! Что касается любви к Хотару, уж точно ни в чём не уступит. А если говорить о времени, сколько эти чувства существуют, даже выиграет. *Кофу — один из трёх ближайших к «лесу самоубийц» городов, на которые правительством возложены обязанности по поиску, эвакуации и захоронению тел. В них же находятся специальные помещения, уже переполненные найденными, но никем не востребованными телами. **восточная идиома, равная нашему «не был в их шкуре».