Ice Dream

Дорогие читатели! Глава получилась большой, но я не стала её делить. А следующая будет самой большой из всех (и моей любимой на данный момент) ;) Всем хорошего настроения!

Вместо эпиграфа: "...Есть много близких меж собой явлений, Двуликих свойств (о, где их только нет!). Жизнь — двойственность таких соединений, Как вещь и тень, материя и свет". Эдгар Аллан По, «Молчание», перевод В.Бетаки.

"Ища огонь, находишь вместе с дымом. В познанье правды познаешь и ложь. Во всякой вещи есть две половины, И без одной вторую не поймешь". Интернет говорит, китайская пословица.

Лето окончательно вступило в свои права. От поселившейся в классах невыносимой духоты, которую Юме с детства не любила и переносила плохо, спасали лишь открытые окна. А вместе с тем по утрам, когда воздух ещё не прогрелся, и вечерами, когда утомившееся за день усердной работы солнце лениво ползло к закату, было довольно прохладно. Не знаешь как и одеваться: то ли надеть жакет или кардиган и потом таскать его с собой, то ли мёрзнуть. Пытаясь запомнить хоть что-нибудь, обмахивающаяся тетрадкой Хана мысленно желала работникам министерства образования вообще и школьному руководству в частности «всех благ»: лучше бы они кондиционеры в классах поставили, вместо того чтобы каждый год проводить никому не нужные фестивали — и бюджет бы с умом освоили, и школьников не напрягали бы лишний раз. А то сначала грей голову итоговыми триместровыми тестами, и не успеют закончиться летние каникулы, которых и так кот наплакал, да ещё и домашнее задание размером с Фудзи получишь, а потом сразу бешеная подготовка к осеннему фестивалю. Это же издевательство! И вообще, учебный процесс в такую жару — издевательство не меньшее. В европах всяких, вон, и летние каникулы на месяц дольше, и учебный год как раз к концу подошёл. Может и правда стоило бы его начало перенести на первое сентября? Наверняка школьники всей Японии были бы просто счастливы! Только кто же их спрашивает... - Ты живая ещё? - услышала шёпот за спиной Юме и кивнула, не поворачиваясь. - А я уже почти труп. - Потерпи чуть-чуть, - прозвучал такой же тихий ответ. - Пойдём потом мороженого поедим? - надо срочно хотя бы подумать о чём-нибудь холодном. - Давай. Или чай со льдом. - Тоже вариант. - А можно мне с вами? - вклинился в незатейливый диалог обернувшийся Кисэ. Он явно не усвоил вчерашний урок и всерьёз намеревался продолжить их прерванный разговор. - Нет! - прошипела Юме. - Да! - обрадовалась Хана. Сказали они это одновременно, не заметив, что прямо над ними нависла раздувающая ноздри Накао-сенсей. - Мацуда, к доске! - математичка нервно хлопнула учебником по её парте. Хана неторопливо вылезла из-за стола и неспешным шагом двинулась решать задачу, завидуя подруге: Юме, порядком поднаторевшая в этом нехитром навыке за прошедшие несколько недель, в спешном порядке мимикрировала под парту, словно и вправду вдруг ещё уменьшилась, и сенсей её поэтому не заметила. Нет в мире справедливости! Кое-как отвязавшись от воспрянувшего было духом соседа под прожигающими дырки в спине взглядами в исполнении Таюнэ, которая обязательно доложит о происходившем сегодня своей принцессе, Юме взяла Хану под локоток и потащила к выходу, увещевая: «Нас ждёт мороженое. Ты об этом ещё помнишь?» После этих слов энтузиазма у шатенки явно прибавилось, и они дружным шагом направились в сторону станции. Мороженое ела Хана, Фуюма выбрала сорбет, в котором меньше сахара. Передохнув чуток в приятном холодке кафе, они отправились на станцию. Четыре остановки на поезде — это приличное расстояние. Совсем не то, что четыре остановки на автобусе. - Хана, а почему ты так далеко ездишь? Наверняка же под боком школа есть. - Есть. Но мне захотелось именно в эту. - Что, Кайджо чем-то лучше? - Типа того. Статистика, — а она дама строгая, — уверяет, что процент поступающих в университет здесь больше. - А ты собралась в университет? И в какой? - Пока не знаю. Мечусь между тем и этим, - смешно сморщилась она, не уточняя. - И я. То ли J-дай, то ли Тодай. - Ха? Уже определилась со специальностью? На ин.яз., угадала? - Угу. - Тогда можешь забить на математику. - Суеверный ужас на вытянувшемся лице подруги Хану только позабавил. - Она тебе там ни к чему. А вот на японский налегай всем весом: основное требование для переводчиков — отличное знание родного языка в первую очередь, и это в приоритете. - Да? - искренне удивилась Юме, теребя пакет с вещами. - А я-то, дура этакая, решила, что английского достаточно... - К счастью, у тебя есть я! Чтобы подсказывать и направлять, - самодовольно закончила шатенка, подмигнув подруге. Никто и не собирался с ней спорить. *** Аккуратные домики в европейском стиле, похожие друг на друга как две капли воды, очаровали Юме, подняв в душе небольшую ностальгическую волну. Мацуда Нагиса-сан, оказавшаяся пышечкой (трудно было не заметить и портретного сходства с дочерью), болтала без умолку. «Скажи спасибо, что папы дома нет, он в очередной командировке», - с порога «успокоила» подругу Хана. Уже через полчаса после того как за ней захлопнулась входная дверь, Юме знала не только всю биографию подружки едва ли не с момента зачатия, о котором рассказчица тактично умолчала, на секунду мечтательно прикрыв глаза и залившись краской, но и биографию её сестры, и историю появления в большом шкафу со стеклянными дверцами каждой статуэтки, а их там наблюдалось невообразимое множество... «Не вздумай даже смотреть в сторону библиотеки! - предупредительно шепнула ей на ухо подруга. - Там основная часть коллекции привезённых отцом сувениров. Тогда о подготовке можешь вообще забыть!» Всё это перемежалось причитаниями в духе «Какая же ты худенькая! Прозрачная совсем!» и сетованиями «А почему ты так мало кушаешь? Не вкусно?», после которых совестливая Юме изо всех сил старалась не сопротивляться попыткам хозяйки впихнуть в ротик гостье ещё кусочек/глоточек/ложечку чего-нибудь. На мучения вежливой подруги за столом Хана смотрела, скрывая улыбку, только первые полчаса. Ровно до того момента как Фуюма, на глазах превращаясь в маленькую зелёную тряпочку, метнула на неё отчаянно-умоляющий взгляд, едва не пав жертвой — после всего через силу съеденного — маминого фирменного сладкого пирога. - Мамуля, мы возьмём его с собой в комнату. И чай. Нам понадобятся углеводы. Работа мозга — это тебе не шутки, - едва остановила её Хана. Подруге она в этот момент без преувеличений казалась супергероем, остановившим несущийся на полном ходу неуправляемый локомотив. - Конечно-конечно, моё солнышко! - расцвела в улыбке Мацуда-сан. - Большое спасибо! - сделала тысячу поклонов Юме, дабы убедить щедрую хозяйку, что ей действительно всё понравилось, пятясь к двери. - Я думала, лопну прям за столом, и будут мои кишки неэстетично болтаться на люстре! - сказала она уже на ухо Хане, поднимаясь вслед за ней по лестнице на второй этаж. - Фу! - богатое воображение шатенки сработало на совесть. - Привыкай! - Не дай ками! У Ханы, конечно, хорошая мама, но она бы с такой точно повесилась! Прям не знаешь, что и хуже. Отодвинутая лёгким движением хозяйской руки дверь матового стекла, являющаяся далёким потомком традиционных бумажных сёдзи, явила взгляду гостьи чудесную истинно девичью комнату с белой мебелью, заполненными томами манги и ранобэ* книжными полками, веселыми оранжевыми шторами, подвязанными ярко-зелёными бантами, и пёстрым ковриком у кровати, просто заваленной мягкими игрушками. Хана пропустила подругу вперёд, и дверь, шурша колёсиками по направляющим, вернулась на своё место. Юме вошла, осторожно оглядываясь по сторонам, как принесённая в новый дом кошка. Жилище многое может сказать о своём хозяине. Вероятно, её собственная комната показалась бы Хане не просто скучной и пустой, а истинно спартанской. Пожалуй, если бы не плюшевый заяц, комнату Юме вполне можно было принять за берлогу одинокого холостяка, который не склонен к излишествам и приходит домой исключительно переночевать. Это был чистой воды практицизм и ничего боле — захламлённые помещения труднее содержать в порядке, это требует больше времени, которого и так ни на что не хватает, и, как ни странно, денег. Брюнетка разглядывала корешки книг, фотографии в рамках на письменном столе, какие-то нелепые безделушки за стеклом книжного шкафа и понимала, что Хана — романтичная, сентиментальная, мечтательная натура. Но даже здесь всё было не так-то просто: о происхождении и назначении, например, гладкого белого камня подозрительной вытянутой формы, напоминающего лингам** из древних культов, оставалось только догадываться. Как и о том, куда и с чем можно надеть здоровенные серьги, напоминающие по форме канделябры, висящие на кромке стоящего за стеклом большого хрустального бокала. Или сколько колибри лишились хвоста, чтобы на специальной подставке теперь красовалось оригинальное ожерелье из ярких перьев. Или что на стене этой зефирно-мармеладной обители делает здоровый плакат с изображением и описанием различных видов... метательного оружия? Хана внимательно наблюдала за выражением лица подруги: восторг, удивление, непонимание... Воспитанная Юме ничего не сказала, но шатенка посчитала нужным удовлетворить её молчаливое любопытство. В конце концов, она на её месте уже задымилась бы, а язык бы от вертящихся на его кончике комментариев просто распух. - Что, не ожидала от меня такого, да? - её насмешливый тон слегка смутил Юме. - Ну... да. - Иногда и мне хочется выпустить пар, - просто сказала Хана, упав на кровать и стиснув в объятиях огромного белого медведя. - Кто-то в такие моменты в караоке орёт до хрипоты, кто-то до потемнения в глазах с мячом по залу носится, кто-то в клубе дёргается под «туц-туц-туц», - шатенка изобразила пару таких телодвижений лёжа на кровати, чем вызвала улыбку подруги. - Некоторым... - покосилась она её в сторону, - достаточно обозвать кусок говядины Кисэ Рётой, с мстительным удовольствием порубить его на мелкие кусочки, посолить, поперчить и сбросить изящным движением ножа в кипящее на сковороде масло. - Я не... - попыталась было возразить Юме, но замолчала, отчаянно покраснев. - Ладно, не так красочно, но пару раз представляла нечто подобное, - созналась она. - То-то же, - примирительно отозвалась толстушка и хохотнула, ловко кинув в неё маленького плюшевого котёнка с бантом на шее, от которого брюнетка легко увернулась. - Я в таких случаях иду в додзе, представляю, что мишень это Накао-сенсей, выпускаю по ней горсть сюрикенов, парочку ножей и топорик напоследок и всё, снова начинаю любить математику. Веришь? - Охотно. И что, ты меткий стрелок? - Восемь из десяти. - А в меня промазала! Вот тебе и зефирно-воздушная принцесса... Юме внимательно разглядывала одноклассницу и понимала, что Хана тоже не совсем такая, какой хочет казаться: в подвалах розового замка таилось нечто зловещее. Разбив подготовку на четыре полуторачасовых блока с перерывами по тридцать минут и часовым перерывом на ужин, девочки закончили «фаршировать мозг ненужной информацией» к десяти вечера. Не единожды за это время брюнетку посетило желание позвонить отцу прямо сейчас и сказать, что без репетитора она никак не обойдётся — объяснения подруги, пространные и с частыми лирическими отступлениями не по теме, КПД имели весьма и весьма низкий, а голову грели будь здоров. Если бы не вчерашнее весьма удачное столкновение в библиотеке с Ямамурой-куном, который взял на себя труд помочь своей знакомой с кое-какими вопросами, она бы просто пропала. Жаль, что им помешали. Надо было Кисэ-куну туда заглянуть? И даже замечания Харады-сан не возымели на него никакого влияния! Приземлился напротив, совершенно проигнорировав в своей привычной хамской манере тактично промолчавшего Тору, и начал приставать с разговорами. Углядев среди учебников справочник по астрономии, баскетболист поинтересовался, с каким из небесных тел у неё ассоциируется он. Она ещё буркнула в ответ: «Метеор!» и этим заявлением едва не ввела одноклассника в блаженный экстаз: - Это потому, что я такой быстрый и ловкий? Фую-чи, какая ты... - Потому что это просто космический мусор, красиво сгорающий в атмосфере, а люди думают — звезды с небес сыплются! - холодно отчеканила она, недвусмысленно давая однокласснику понять, что ему здесь совсем не рады. Мало она вытерпела по его милости? Мало этого фамильярного «Фую-чи»? На них уже оборачиваются! Даже вон там, за дальним столом!.. Сердце заколотилось быстро-быстро: семпаи не любят шумных первогодок, мешающих готовиться к экзаменам. - Ты чего такая злая? - обиделся на «космический мусор» блондин, надув губы и не замечая, как из угла читального зала, зажав под мышкой какую-то книгу, прямо к нему направляется решительным шагом капитан, на лице которого явно значилось не меньше двадцати штрафных кругов сверх и без того увеличенной нормы и прочие воспитательные меры вне очереди. - Ты мешаешь. - Я же просто... - Кисэ! - смачный подзатыльник, сопровождающий гневный окрик, согнал болтливого блондина с насиженного места. - Тебе сказали «ты мешаешь»! Что тут непонятного? - Но Касамацу-семпай!.. Оправдаться ему не дали. - Пожалуйста, извините этого балбеса, - брюнет бросил это первогодкам через плечо, таща подопечного к выходу за ухо. - Мы уже уходим, - слегка поклонился он Хараде-сан, положив свою книгу на стойку. - Простите нас за беспокойство. Когда Касамацу-сампай замахнулся, Юме, как ей теперь кажется, даже зажмурилась. Но эта встреча, в отличие от самой первой, оставила в её сердце только приятные чувства — благодарность и ощущение покоя, которое сродни возможности укрыться от неприятеля за высокой стеной крепости. За вечерним столом Юме познакомилась с Аякой, учащейся в другой школе. Данное ей определение «настоящая училка» подходило Мацуде-старшей как нельзя лучше. Она производила впечатление человека настолько правильного и строгого, что по сравнению с ней их молчаливая и серьёзная староста выглядела неадекватом в пьяном угаре. Внимательные оценивающие взгляды старшей из сестёр заставляли Юме неосознанно выпрямлять спину, прижимать локти, не скрябать палочками по тарелке и вообще придерживаться всех вспомненных правил этикета, как будто она находится на банкете в императорском дворце. Даже Хана вела себя при ней не столь свободно. Единственная, на кого холодная аура Аяки не оказала решительно никакого влияния, была Нагиса-сан, активно болтающая и подкладывающая еду в тарелки зазевавшимся. Далее последовали водные процедуры (от горячей ванны они отказались хором) и болтовня при выключенном свете. Юме, щеголяя новенькой пижамой с силуэтами влюблённых котов на топике с тонкими бретельками, расположилась на футоне на полу, расправив шорты и как следует взбив подушку. Хана, отпинав пододеяльник куда-то в ноги, вытянулась на низкой кровати и свесила голову. - Ты с часами и на ночь не расстанешься? - удивилась она. - Я уже привыкла. Шатенка дёрнула бровями, но промолчала: такое чувство, что для Юме эти часы — реликвия какая-то. Уж не загадочный ли мистер Икс, по которому она сохнет, ей их подарил? А дальше пошёл обычный девичий трёп, даром что участников спонтанной пижамной вечеринки оказалось всего двое. Они обсуждали свои успехи в учёбе, дальнейшие планы, фантазировали на тему не только своего далёкого будущего, в котором Икэ-сан неожиданно оказалась известной телеведущей популярного ток-шоу, а Кисэ-кун смотрителем музея восковых фигур, которого восхищённые посетители частенько путают с экспонатом. Всё это они рассказывали торопливо и горячо, перебивая друг друга и перескакивая с одного на другое, вперемешку со взрывами хохота, но тактичный стук в стену заставил их поубавить громкость. При этом Хана проворчала: - Что за человек такой? Завтра же воскресенье! - Аяка-сан так рано ложится спать? - Ты думаешь, она спит? - возмутилась Мацуда. - Она зубрит! - Последний год, что ты хочешь. Какая она ответственная! - восхитилась Юме. - Она — редкостный задрот! - вернули её с небес на землю. - Говоришь так, будто завидуешь, - в голосе брюнетки слышалась улыбка, но не издевательская. - Вот ещё! - хмыкнула Хана, переворачиваясь на спину и устремляя взгляд в потолок. - Мне её даже жаль на самом деле. Аяка — настоящий синий чулок: только учёба и никакой личной жизни. - У неё что же, парня нет? - И не предвидится. Обидели её сильно, так что теперь «все мужики — сво...» - процитировала она сестру, накручивая на палец бахромки на подоле задравшейся шёлковой сорочки. - А я думаю, она сама виновата. Не была бы такой серой мышью и сухарём, Ямамура-кун на другую бы и не посмотрел. - Кто-о? - подскочила Юме, тут же закрывая рот рукой и вновь переходя на шёпот. Сна ни в одном глазу. - Ты шутишь? «Офигеть! - лихорадочно соображала она, понимая, что таки нахваталась «словечек» от подруги и пялясь во все глаза на оную. Они уже привыкли к темноте. - Вот тебе и мальчик-одуванчик! Теперь понятно, почему Хана его так чурается и называет предателем. Не знаю, как бы я себя повела на её месте... Видно, она на самом деле очень любит свою сестру, несмотря на ехидные замечания в её адрес...» - Да нет, ты не поняла, - прервала шатенка метания её мыслей. - Ямамура-старший, Сейджи-кун. Он сейчас в Тодае учится на четвёртом курсе юридического, собирается пойти по стопам отца. Они с Аякой встречались, но потом он уехал в Токио и пропал. А на Новый год вернулся домой с девушкой. - В темноте было не различить, но по голосу казалось, что Хана покраснела от смущения. Не зря она завела этот разговор, ох, не зря... «А? Тревога была ложной. Фух! - Тору Юме нравился, и в глубине души она была рада, что глупые предположения её оказались ошибочными. - Но это никак не объясняет истории его и Ханы... Однако же, слава ками, дождалась! Наконец-то она разговорилась! И сыворотка правды не нужна оказалась. Правду говорят, дома и стены помогают. На нейтральной территории говорить не хотела, а тут — ты глянь...» - Как глупо! И давно это было? - лениво зевнув, спросила Юме, старательно делая вид, что хочет спать, а эта история её ни капли не интересует: чем равнодушнее слушатель, тем больше рассказчика подмывает создать сенсацию и выложить факты. С Ханой это всегда срабатывало. - Почти три года назад, на последнем году её обучения в средней школе. Знаешь... - снова свесилась с кровати она, - они с Тору-куном внешне очень похожи. Впервые она назвала Ямамуру по имени. Слово за слово, Хана, наконец, раскололась. В средней школе ей и впрямь не везло с одноклассницами — обычная детская жестокость: болезненную нехуденькую Мацуду они поднимали на смех и задирали при каждом удобном случае, устраивая ей нечто отдалённо похожее на пережитое недавно самой Юме, о чём ей тоже пришлось-таки рассказать по договорённости о взаимном выкладывании секретов. Единственным, кто общался с ней, стараясь по мере возможности защищать от одноклассников, получая за это почём зря, был Тору. Нетрудно было предположить, что для Мацуды он был ни больше ни меньше рыцарем на белом коне, неизменно спасающим день ото дня свою принцессу от злых волшебниц и огнедышащих драконов. Так же неизменно, как каждое утро встаёт над горизонтом солнце. Юме хорошо себе представляла, о чём говорит Хана. Её нескладный хромоногий рыцарь, всё ещё пребывающий в больнице Сасаки и скучающий по нешуточным баталиям на баскетбольных турнирах, был тем, кто победил (как ей тогда казалось) её страх, наголову разбив её представления о жестоких семпаях: огромная огнедышащая рептилия, ревниво охраняющая её сердце особенно после того случая на лестнице, постепенно отступала. Отступила, но так и не исчезла. Юме очень много об этом думала, и по всему выходило, что герой её настоящим принцем не был. Скорее, он был похож на путешествующего по миру странствующего рыцаря, обладающего секретами алхимии: всего лишь превратил дракона в червяка, питающегося её страхом, который в любой момент мог снова разрастись до невиданных размеров, если она позволит, и предоставив ей бороться и победить его самостоятельно. Улыбнулся на прощание так, как может только он, растрепал ей волосы своей здоровенной ладонью и растворился в закате в поисках других обиженных и слабых, которых следовало защищать, вдохновлять и направлять, без единого намёка на возвращение, что совершенно не мешало ей напряжённо всматриваться в линию горизонта, ожидая появления знакомого силуэта когда-нибудь. Напрасные ожидания — она никогда не была его принцессой. На её резонное замечание, что далеко не каждый отважится вот так противостоять толпе даже в борьбе за правое дело, что было неоспоримым доказательством серьёзных чувств со Ямамуры, Хана лишь неопределённо махнула рукой. Конечно же, ей хотелось бы верить Юме, но против фактов не попрёшь. А факты таковы: когда Хану отправили к тётке, он обещал писать и звонить ей. Первое время они переписывались, забрасывая друг друга смс-ками, и Хана чувствовала себя абсолютно счастливой. Но потом он резко пропал, прям как его старший брат. Невыносимое «я же тебе говорила» и «он такой же!» в исполнении щедро посыпающей её раны солью Аяки лишь усугубляли ситуацию. Она ждала, плача по ночам в подушку. Она смертельно обиделась. Всё это время её тётка, пытаясь отвлечь и успокоить племянницу, брала её с собой в агентство, таская по съёмкам и показам и приобщая к модельному закулисью и таинствам рекламной индустрии. Нельзя сказать, что ей всё нравилось. Некоторых подробностей из жизни богемы Хана предпочла бы не знать совсем, но сам процесс преображения страшных гусениц, приезжающих в агентство, в прекрасных бабочек, выходящих на подиум, её заинтересовал. Так и пошло: сначала нехотя и со скрипом, потом неуверенными шагами, а потом она вошла в раж... Юме слушала её тихий сбивчивый шёпот и не знала, как реагировать на слова подруги: хотелось и пожалеть её и одновременно пристукнуть как следует чем-нибудь тяжёлым, чтобы мозги на место встали. Ведь случиться могло всё что угодно в диапазоне от «Тору, не выпускающий из рук телефон, утопил его в ванне» до «хулиганы отобрали», что, принимая во внимание его комплекцию и склад характера, вполне могло случиться. Даже восстановив собственный номер, он не мог бы с ней связаться: архив номеров был безвозвратно утерян. И Аяка вряд ли расщедрилась бы, даже осмелься он попросить у неё номер сестры. «Надо бы выучить наизусть папин», - пронеслась где-то мельком мудрая мысль. Правильно ей тогда, в самый первый поход в кафе, показалось, что обида Ханы — детская: время ли разыгрывать гордую принцессу, когда речь идёт о чувствах? Почему она сама не могла ему позвонить? Ей-то самой её боль казалась невыносимой, а проблемы — самыми тяжёлыми в мире, но только в какое сравнение они идут с тем, что пережила Юме или... или, например, Касамацу-семпай? Все эти размышления Фуюма оставила при себе. Они шушукались до трёх ночи, намереваясь отсыпаться завтра сколько душеньке будет угодно, и даже не подозревали, что не спится в эту ночь не только им. *** С каждым днём Касамацу становился всё мрачнее: помимо подготовки к играм никто не отменял выполнения вагона и маленькой тележки домашних заданий и подготовки к тестам в середине семестра. Глядя в сторону обливающегося потом по личной просьбе не опустившегося до объяснений Кобори Кисэ, убирающего зал в гордом одиночестве, составляющий план действий на ближайшую игру Юкио не мог не думать о том, что некоторым по прихоти жизни всё даётся гораздо легче: их, баловней судьбы, каким-то чудом словно минуют все беды и несчастья, им легко всё даётся, перед ними открываются любые двери, им, талантливым, многое прощается, за ними толпами носятся девчонки, на их причуды учителя смотрят сквозь пальцы, их заслуги могут сыграть немалую роль при поступлении в университет... Поэтому он тренировался вдвое больше, о чём никто не знал, и сидел за учебниками допоздна, не снимая с себя ни одной из обязанностей по дому. Он — не Кисэ. И пусть иммунитета от неудач и несчастий не существует, но получившие прививку переносят выпадающие на их долю тяготы и невзгоды гораздо легче тех, кто привык получать от жизни только пряники и плюшки. Жизнь обычно не спрашивает: подкидывает задачки и трудности, воздвигает на твоём пути непреодолимые стены, рушит надежды и смеётся над мечтами, и только те, кто смог подняться и продолжить путь, однажды будут вознаграждены — станут сильнее, смелее и решительнее, а бесценный опыт преодоления трудностей сослужит им хорошую службу. Главное подняться. В последнее время мать всё чаще брала работы на дом, до полуночи сидя за мерцающим экраном, обложившись стопками распечатанных текстов и маркерами. Удерживаемые заколкой в хвостике вьющиеся каштановые волосы, очки в невесомой, почти незаметной оправе, домашнее платье и смешные тапочки с кошачьими мордашками... Белые листы с ровными рядами иероглифов постепенно заполнялись разноцветными исправлениями. Работа корректора — адский труд. Юкио знает это, потому что на верхней полке компьютерного стола с поразительной частотой сменяются флакончики глазных капель, потому что у матери вечно красные слезящиеся глаза, и хрустит шея, когда она, отвлекаясь от работы и разминая затёкшие от долгого сидения в одной позе мышцы, пытается потянуться, заметив его присутствие и улыбаясь ему. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как он в последний раз слышал её смех — звонкий и заразительный. Она давно не плачет по ночам, но всё ещё бледнеет при каждом, даже самом незначительном, колебании земной коры, к которым кто-кто, а японцы должны быть привычны с детства. Её не мучают кошмары: видения окровавленных тел мужа и дочери преследовали её долгие месяцы после той страшной ночи, когда задрожали, затанцевали стены, послышался скрежет, грохот, потом прогремел взрыв, начался пожар, и всё вокруг было охвачено пламенем. Она плохо помнила, как выбралась из-под в мгновение ока превратившегося в груду строительного мусора уютного жилища, как, обламывая ногти до мяса и раздирая в кровь пальцы, при помощи соседей вытащила из-под обломков сына... Бежали какие-то люди, передавали воду, выстроившись в цепочку, но эта капля не могла помочь остановить бушующее море огня. Теперь она без слёз может вытерпеть поминальный обряд, спокойно зажигает сэнко*** на домашнем алтаре и уже не смотрит подолгу пристально в глаза своему отражению в зеркале, вцепившись в край раковины, но электрическую плиту на газовую не сменит ни за что в жизни. И даже улыбается иногда. Хотару всегда напоминала сыну маленький родничок, заключённый в тонкий стеклянный сосуд: деятельная, подвижная, мягкая. Никакие слова не описали бы её характер лучше, чем высказывание Лао Цзы: «Нет ничего более мягкого и гибкого, чем вода, но попробуйте оказать ей сопротивление». Лучше было бы, если бы она позволила ему устроиться на работу — и ей легче, и ему спокойнее, но нет ведь! А перечить невозможно: проявлять неуважение к родителям вообще непозволительно; понимание же того, сколько сил, которых у женщины и так почти не осталось, может уйти на конфронтацию с ним, и чем в итоге всё это может закончиться, вообще отнимало всякую волю к сопротивлению. Это вынужденное бессилие рождало где-то в глубине души целую бурю: раздражение, усиливаясь, превращалось в гнев, — на себя, неё и обстоятельства, — и чем сильнее он подавлялся, тем больше становилась вероятность потерять контроль над ним в самый неподходящий момент. Иногда, вильнув хвостом, где-то на окраине сознания появлялась мысль, что знакомая и незнакомая, такая близкая и одновременно невероятно далёкая мелкая девчонка — из той же породы. И дело вовсе не в маленьком росте или комплекции: её порывистые движения, молчаливое внимание и цепкий взгляд удивительных чёрных глаз были полны мягкости и одновременно какой-то отчаянной решимости. Совсем не такая, как Юкико. Давненько она не выходила обедать с шумной подружкой во двор. И крышу он, несмотря на собственный зарок, проверял, придумывая себе не меньше десятка причин отправиться именно в первый корпус, — там она тоже не появлялась. Пару раз видел первогодку в библиотеке, обложенную стопками справочников и учебников по истории, но мелкая была так увлечена, что даже его не заметила. Хорошо ли это, что он сегодня вот так вмешался? На неё он старался не смотреть и обращался к Кисэ, чтобы не стопорнуться и в очередной раз не облажаться. Вроде доброе дело сделал, а в ответ снова получил настороженный взгляд... Этот страх в глубоких чёрных глазах всё портил, как и всё сильнее заметное беспокойство в глазах матери. Но не послышалось же ему это тихое «спасибо, Касамацу-семпай» вслед? И что делал среди учебников справочник по астрономии? Сжимая в бессилии кулаки, он пойдёт на кухню и поставит чайник, чтобы обрадовать мать чашкой неизменно любимого напитка и потом уйти в свою комнату. Хорошо, что ей не всегда нужно встречаться с авторами. А репетиторство, видимо, не задалось. Жаль. Возвратившись в субботу с дополнительных занятий, организованных для баскетболистов, чтобы помочь им нагнать пропущенный за время выездного матча материал, он никак не ожидал увидеть мать собирающейся куда-то уходить. В своём тёмно-синем костюме она выглядела очень просто, но в то же время элегантно. Тревожный звоночек, настойчиво терзавший сознание Юкио, подсказал, что разрисованные маркерами бумаги остались лежать на столе, а раз она не берёт их с собой, то идёт не в редакцию. Он был прав и не прав одновременно: ей предстояло заехать в редакцию и встретиться с начальником, а потом... О том, что потом, даже думать не хотелось. Спускаясь в Токийскую подземку, которая в её воображении всегда представлялась страшным драконом, поглощающим и извергающим бесконечные потоки людей, увлекаемая толпой и по привычке прижимающая к себе сумочку, Касамацу-сан испытала досаду и смутное сожаление, что волшебная линия Оэдо была и остаётся всего лишь красивой городской легендой. А как было бы здорово войти в несуществующий вагон легендарного поезда и получить готовую подсказку, чтобы не блуждать в лабиринтах обстоятельств! Около восьми вечера она, памятуя недовольство сына, позвонит и скажет, что задержится на работе до утра: книгу срочно готовят к печати, а Сономура-сан заболела, и она её подменяет... Юкио сожмёт мобильник до побелевших пальцев, едва не раздавив хрупкий корпус, раздражённо захлопнет раскладушку, услышав короткие гудки, сообщающие об окончании разговора, бессильно опустившись на стул, стукнет кулаком по столу, словно это стол в чём-то виноват. Он не поверит ни одному её слову и не сможет уснуть, ворочаясь до самого утра и рисуя в своём воображении сценарии событий с участием матери, один ужаснее другого. Ни он, ни она не могли знать, что всё сложится совсем не так, как должно было. *они же «лайт-новел» - романы с иллюстрациями, основная целевая аудитория которых подростки и молодёжь. **из индуизма, фаллический символ. ***ароматические палочки, сжигаемые в память об усопших.