Subject 1432А

Полная женщина в белоснежном комбинезоне, чье лицо скрывалось за респиратором, суетливо подняла девушку с инвалидной коляски, на которой та была доставлена, и, поддерживая заключенную за хрупкую талию, буквально дотащила до душевой кабинки. С плохо скрываемым сожалением работница отмывала доставленную 1432А, с горечью и болью ожидая участи девушки, словно на этот раз это должно произойти с ней. – Бедняга. – Она, придерживая девушку, усердно отмыла ее, после чего бережно, словно в её руках немощный младенец, одела и причесала новоявленную игрушку. – П...почему? – тихо, заплетающимся языком прошептала девушка, прилагая немыслимые усилия, дабы произнести хоть слово. Женщина отпрянула, с таким удивлением смотря на девушку, словно её маленькая кукла сказала свое первое слово. А ведь это именно так. За последние семнадцать лет от девушки не было слышно и звука. Все пытки, все издевательства и оскорбления девушка переносила молча, с постоянной гримасой ненависти на прекрасном лице. Считалось, что заключенная нема и слабо развита. Но кто знал, что в ее голове сидит осознание, порождающее еще большую ненависть, разжигающее потрескивающий костер презрения? Многого не зная, они судят о ней. О её молчании, скрывавшем её мысли, её переживания и боль... Работница лихорадочно набирала номер на телефоне, стоявшем на деревянном столике недалеко от душевой. – Зачем вы это им сейчас расскажете? – все так же тихо спросила девушка. Теперь разговаривать для неё стало легче. Уже не осталось того ощущения, что что-то сдавливает грудь, лишает необходимого воздуха. Разговаривать для 1432А стало так же просто, как мыслить и в какой-то степени – дышать. Сломанные однажды ребра срослись неправильно, и каждый вдох-выдох девушке давался с усилием. Но и к этому привыкаешь, когда день ото дня лелеешь в сердце ненависть и желание отомстить. "Умерев, ты ничего никому не докажешь. Таких, как ты, здесь тысячи. И смерть одного безумца ничего не исправит", – здраво рассуждала она, всеми силами заставляя свое хрупкое тело жить, а разум – мыслить. Женщина, все еще подвластная удивлению, положила трубку на место. – Ты хочешь кушать? – В ее душе постепенно зарождался крохотный огонек: желание защитить хрупкую девушку, сердце которой впервые почувствовало спокойствие, обнажая свою истинную сущность. Заключенная кивнула. – Скажи, что ты хочешь. Женщина предпринимала усердные попытки развить зачатки социального человека в клейменной безумием заключенной. Сейчас 1432А казалась не столь опасной для общества. Вернее, сейчас перед женщиной на деревянном стуле сидел обычный, несколько замкнутый подросток. Но если постараться – быть может, девушка откроется? Как всякий цветок, нежась в заботе, расцветает прекрасным бутоном, так всякий зверь, получая ласку, становится покладист. – Хлеб, – сорвалось с тонких кровоточащих уст обреченной жертвы. – И воды.

***

– Вкусно? Работница присела на краешек своего стола, с неким удовлетворением смотря на жующую девушку. Заключенная кивнула, быстро, словно торопясь куда-то, жадно откусывая куски белой мякоти и запивая водой. Вполне естественно, что это простое питание, кое человеку среднего достатка (не говоря уж о высоком), покажется скудной пищей, сейчас для 1432А казалось наивкуснейшим, что есть на этом свете. Их кормят отходами, огрызками с хозяйского стола и, лишь изредка сжалившись, подбрасывают им заплесневелый хлеб, от которого узники если не умирают мгновенно, то ожидают своего часа в адских мучениях. Под довольные улыбки надзирателей, в которых разжигались большая радость и азарт, когда обреченный бессильно одаривал их ненавидящим взглядом. Наблюдавшая это 1432А никогда, даже загибаясь от голода, не брала в рот и крошки этого "угощения". Но, движимая странным непонятным чувством, девушка оберегала маленьких детей от подобного "лакомства", борясь и забирая положенные остатки у наглых заключенных, которые не считались с теми, кто с ними "в одной лодке", и присваивали скудную еду лишь своим животам. Она отдавала отобранную еду детям и кормящим матерям, но никогда не забирала и крошки себе. "Им нужнее", – именно эта фраза иногда, в минуты нестерпимого голода, удерживала девушку от поглощения добытой пищи. – ...Это называется справедливостью, – с доброй улыбкой объяснила женщина, сняв с лица ненужный уже респиратор и убирая его в первый ящик стола. – Справедливость? – с долей удивления переспросила 1432А. – А можно в комнату отнести? – Она взяла в руки буханку белого хлеба, от коего была отрезана только одна тонкая корочка. – Там дети и женщины, которые кормят их. Им это нужнее. Женщина добродушно улыбнулась, с материнской заботой погладив девушку по еще сырым, но приятно пахнущим мятным шампунем, иссиня-черным волосам. Странно: та, что уже много лет подготавливает к неизбежной участи безумных заключенных, впервые ощутила ненависть и сожаление. Ненависть к тем, кто обрекает невинных индивидов на подобную жизнь, и сожаление к этим заключенным, что сотнями прошли через её сухие руки. Сейчас, смотря на худое детское лицо с застывшим вопросом в тусклых глазах, она нежно улыбалась, впервые за столько лет действительно к кому-то привязавшись. Кто знал, что признанная опасной для общества, крайне агрессивная девушка сможет заставить проявить к себе более приятные и высокие чувства, нежели насмешку и презрение? – У тебя же нет имени, – рассуждала вслух женщина, взяв из рук девушки хлеб и положив на стол. 1432А с любопытсвом и детским интересом смотрела на собеседницу. – Имя? – То, как тебя зовут. – 1432А. – Нет. Имя – это несколько другое. То, что ты назвала – твой порядковый номер. – Порядковый номер? – В твоем случае, цифры – это номер комнаты, где тебя содержат, а буква – это твое положение в списках, – Женщине доставляло некую радость объяснять очевидные вещи, казалось бы, взрослой девушке. Служащей нравилось то, что девушка не видит в ней угрозу, не считает её способной причинить вред. Она, в отличие от других заключенных, не пытается её убить, накричать или просто игнорировать. 1432А ведь действительно успокоилась и показывала себя, настоящую, той, кого не знала и по положению обязана была принять за врага. – Можно отнести? – не унималась заключенная, все еще тяготясь какой-то совестливой обязанностью накормить клеймленных детей и тех женщин, что кормят их. – Вместе отнесем, – тепло улыбнулась женщина, – хм... Корде! Девушка поджала губу, о чем-то размышляя. – Корде? – Она чуть склонила голову, с требовательным любопытством ожидая ответа. – Это значит сердце.