Дети дождя

Дождь громко барабанит по старому металлическому подоконнику больничного окна. В просторном помещении полупустой одноместной палаты эти звуки раздаются гулким эхом, но людям, что в данный момент находятся внутри, до этого нет абсолютно никакого дела. Двое мужчин застыли в своих, уже ставшими привычными, позах, и какое-то время уже совсем не двигаются. Любой сотрудник персонала, вошедший сюда, мог испытать огромное количество совершенно разных эмоций – неловкость, сочувствие, отвращение, презрение, жалость, нежность, зависть… Но по приказу Ханджи Зоэ, главврача этой элитной частной клиники, сюда никто не входил без крайней необходимости, поэтому мужчины большую часть времени проводили в одиночестве. Один из них был высоким и очень хорошо физически развитым; он был обладателем правильной атлетической фигуры, – с широкими плечами и узкими бедрами – в меру накачанной, что являлось предметом зависти многих знакомых коллег, да и остальных мужчин; что являлось предметом восхищения и обожания второго, как и многочисленных фанаток первого. Эрвин Смит был, к тому же, еще и очень красив – у него были светлые, очень послушные и шелковые на ощупь волосы, большие яркие глаза небесно-голубого цвета, широкий нос с горбинкой, густые светлые брови и пухлые розовые губы. За свою долгую жизнь и весьма внушительную карьеру киноактера, на чьем счету было участие в уже более чем двухсот картин – а ведь ему и сорока еще нет! - ему даже не раз доводилось слышать в свой адрес такие обращения как «ангел» и «совершенство». Он никогда не был ни тем, ни другим. И то, что самый дорогой для него на всем белом свете человек, сейчас лежит здесь, в этой частной, элитной больнице, в глубокой коме – наилучшее тому доказательство. Другой был почти полной его противоположностью. Он был маленького роста, с худощавым телосложением, но при этом невероятной силой и поразительной ловкостью. Бывший спортсмен, которому прочили великое будущее, но подло преданный своими «друзьями», из-за которых и получил травму позвоночника, вследствие чего ему пришлось распрощаться с мечтой о спортивной карьере и искать альтернативные способы заработка – так он и стал каскадером на съемках высокобюджетных боевиков. У него – Леви Аккермана - были черные, цвета вороного крыла, короткие волосы с небольшой челкой, такие же жесткие, как и его характер, темно-серые глаза со светлыми лучиками в радужке, как молнии на небе, затянутом грозовыми тучами, и полностью симметричное лицо. Он никогда не был очень открытым и общительным человеком; он никогда не любил людей, но общался с ними в виду выбора своей профессии. Но ему было очень тяжело даже просто разговаривать с ними, не то, что дружить. А после предательства он и вовсе замкнулся в себе, поэтому круг его общения был совсем крошечным, состоящим лишь из нескольких самых проверенных людей, большую часть которых он встретил уже после знакомства с Эрвином. И, до определенного момента он даже и не думал о каких-либо отношениях. Но лишь до тех пор, пока не встретил Эрвина – знаменитый киноактер оказался очень серьезным и настойчивым в своем выборе. Ему пришлось долго ждать победы, но он, получая один отказ следом за другим, все равно продолжал добиваться взаимности Леви. Ради этого он однажды даже заявил во всеуслышание, что бросает свою актерскую карьеру. И на вопрос «почему?» ответил, что все это ради того, чтобы быть рядом с любимым человеком; ради того, чтобы тот не думал, что его используют. Конечно, Аккерман тогда устроил ему зачетный скандал, обозвав полным идиотом, раз он отказывается от славы ради него. Но, в конце концов, это возымело определенный эффект – Леви был очень тронут такой жертвой, и лед в сердце мужчины треснул, поэтому он сказал ему «да». Конечно, первое время он всячески доводил Смита, пытаясь показать, насколько неверным был его выбор, но тот все терпел, продолжая твердить, что ему не важно, что еще выдумает натворить Аккерман – он не станет от этого любить его меньше. И он сдержал свое слово, поэтому Леви смог полностью ему довериться. Это был его первый опыт в отношениях подобного рода, и он был очень благодарен Эрвину за то, что тот не торопился и был терпелив, когда мужчина срывался и начинал чуть ли не истерить. Он все ему прощал, словно бывший спортсмен действительно был для него единственным. И он полюбил. Полюбил по-настоящему, полностью вверив свое закрытое от остальных сердце Эрвину Смиту. Лучше бы он никогда этого не делал. Тогда бы Эрвину не пришлось просиживать сутки за сутками возле постели любовника, в страхе того, что тот уже никогда не очнется. …Тишину палаты, в которой до этого были слышны лишь равномерное дыхание мужчин да ровный писк приборов, нарушает уставший женский голос: - Эрвин, тебе надо отдохнуть. Прошло уже семнадцать часов с того момента, как ты проснулся. Я уже не говорю о том, что и до этого ты проспал всего пять часов, - спокойно начинает беседу она, по-дружески положив руку на плечо мужчины. - Нет, - качает головой тот, лишь сильнее стискивая ладонь возлюбленного, которую итак все это время не выпускал. – Я должен быть рядом с ним. Вдруг он очнется, а я далеко? Думаешь, нам обоим станет от этого лучше? Нет, я хочу быть первым, кто увидит его в сознании. И, думаю, что он, очнувшись, хотел бы первым увидеть меня. - Понятно – все, как я и думала, - понимающе кивает Ханджи и достает из кармана своего медицинского халата шприц, заранее наполненный снотворным. - В таком случае, сам понимаешь, что выбора у меня нет. - Опять снотворное? Неужели ты все еще думаешь, что оно сможет надолго остановить меня? – усмехается тот, равнодушно смотря, как доктор вводит иглу ему в руку, на сгибе локтя и, чувствуя, как жидкость начинает струиться по венам, смешиваясь с кровью. - Это – да, - уверенно отвечает Ханджи, очень гордо и довольно смотря на друга. – Моя личная разработка. Последняя, специально для таких упрямых ослов как ты. Действует быстро и сильно, при этом практически безвредно для организма. - Так вот чем ты в последнее время занималась, - улыбается Эрвин, уже чувствуя, как в голове начинает пульсировать тяжесть. – Только я никуда не пойду. Даже если он очнется, пока я еще буду спать, я все равно останусь рядом. - Слушай, Эрвин… я давно уже хотела спросить, но не решалась – понимаю, что дело не мое, но… почему для тебя это так важно? Ну, быть рядом с ним, когда он очнется? – очень тихо, скрывая любопытство, спрашивает Зоэ. – Что между вами такого произошло, что ты не перестаешь истязать себя? - Потому, что он здесь по моей вине, - горячо выплевывает Смит, роняя голову себе на грудь, ибо сил держать ее вертикально, уже совсем нет. – Если бы я только не был таким идиотом и не показал ему те фотографии… не начал бы тот разговор… если бы только успел сказать, что ни секунду не сомневался в его верности! Если бы только успел догнать… - Ты ошибаешься. Очень сильно. И, если здесь кого и надо винить, то только меня, - чувствуя, что больше не может скрывать правду, виновато признается Ханджи. И, скорее почувствовав непонимающий взгляд Эрвина, чем увидев его, она торопливо добавляет: - Это мы, с Майком, сделали те чертовы фотографии. Если бы не наша провалившаяся затея, то вам двоим не пришлось бы так страдать. Ведь мы, вместо того, чтобы помешать ЕМУ, лишь втихаря наблюдали… Договорив, женщина спешно покидает палату – хоть она и понимает, насколько катастрофично, в прямом смысле этого слова, закончилась их пьяная выходка, сейчас ей совсем невмоготу видеть и слышать Эрвина, который имеет полное право высказать ей все, что о ней думает. Но мужчина молчит - он уже крепко спит, положив голову на свои руки, так и продолжающие сжимать ладонь возлюбленного. *** Дождь громко барабанит по старому металлическому подоконнику больничного окна, и каждая разбившаяся капля отдается в голове темноволосого мужчины звуками гонга. Это очень раздражает, и если бы текущее положение позволило, то Аккерман непременно бы поморщился и выругался. Он уже очнулся, но еще не успел осознать сей факт. - «Что происходит?» - именно таковой была его первая мысль. Хотелось проверить это, но не получалось - связь с телом ощущалась очень плохо, поэтому ни открыть глаза, ни пошевелить рукой или ногой не получилось. Заговорить – тем более. – «Я ведь не умер…» Да, если бы Леви умер, то не смог бы думать. Не смог бы слышать противные звуки разбивающихся капель дождя, не смог бы слышать звуки медицинских аппаратов… - «Я в больнице?» - непонимающе думает он. С каждой новой секундой все больше и больше сил к нему возвращается, и вот, он уже чувствует, как что-то сдавливает его руку. А через несколько секунд он открывает глаза – слишком больно и непривычно, так что приходится сначала несколько раз моргнуть, вновь привыкая видеть мир - и смотрит, словно в тумане, на белый потолок больничной палаты. – «Ну, надо же. Похоже, серьезно вляпался». Мужчина закрывает глаза, позволяя сознанию очиститься. Он должен вспомнить, как здесь оказался… но, увы, ничего не выходит. Он лишь продолжает лежать с закрытыми глазами, интуитивно чувствуя, как медленно передвигаются стрелки часов в больничном коридоре. Иногда эта способность чувствовать все до мелочей просто бесила. Но и не раз спасала жизнь во время выполнения опасных трюков. Жизнь… В этот момент мимо больницы проносится какая-то спортивная машина – характерные для этого звуки мотора и скрип шин от трения с асфальтом – на огромной скорости, и в голове мужчины вспыхивают мутные образы. Вот он, неожиданно для себя очухивается прямо посреди проезжей дороги. На секунду он успевает поднять взгляд, чтобы увидеть две ослепительно яркие машинные фары и зажегшиеся по всей улице фонари, услышать чей-то раздирающий душу и сердце крик и почувствовать, как начавшийся дождь выплескивает на него первую волну ледяной воды. А потом… потом были только бесконечные холод и пустота. *** - «И, правда, серьезно вляпался», - Аккерман приходит в себя примерно час спустя: так говорят его идеально настроенные внутренние часы. Вот только пробуждение совсем не из приятных – голова болит, как будто ее залили свинцом, мысли бегают хаотично, так, что их не собрать в одну кучу, а писк приборов, хоть и не меняется по звучанию, но становится уж совсем невыносимо громким. Но это только для него – любой вошедший в палату не заметил бы абсолютно никаких изменений во внешнем виде ее обитателя. Но, что гораздо важнее – левую руку так и продолжают сжимать железные тиски. Но Леви не может пошевелиться – его тело на постели зафиксировано, следовательно, как ни старайся, но повернуть голову не получится. - «Я, что, в наручниках»? - думает он, но потом чувствует, что этот захват греет пальцы; чувствует, что это чьи-то сильные пальцы отчаянно сжимают его ладонь. Вывод напрашивается сам собой – лишь один человек мог бы позволить себе такое. – «Эрвин»… Эрвин. Новые воспоминания накатывают еще одной болезненной волной, устраивая что-то вроде небольшого ядерного взрыва в сознании Леви. Они возникают быстро, сменяя одно другим как образы в калейдоскопе, давят своим весом, плавят мозг своими горячими эмоциями, разрывают все сознание своими необдуманными действиями… Мужчина старается максимально очистить свое сознание, чтобы восстановить картину всего произошедшего такой, какой она была на самом деле. И, не важно, насколько ужасной может оказаться правда - сейчас его задача все вспомнить, а не принять какое-то решение. Однако иногда даже простое знание истины может причинить еще большую боль… *** Это было обычное утро. Обычный завтрак… неожиданно прерванный курьером, принесшим заказное письмо. - Почему ты всегда сам забираешь почту? Не лучше ли было бы попросить об этом кого-то из прислуги? – усмехается Аккерман, видя, как тот сосредоточенно вскрывает принесенное письмо и читает записку. – Или, ты ждал это письмо? - Нет, не ждал, - садясь за стол, Смит, нахмурившись, откидывает в сторону записку, и начинает перебирать фотографии. Леви подбирает записку и читает - «Взгляни-ка - тот, кого ты так боготворишь, похоже, нашел себе любовника побогаче и помоложе». Прочтенное совсем ему не нравится. Он поднимает голову, чтобы взглянуть в глаза любовника и уточнить, что за хрень здесь написана… и видит, как Смит сидит, застыв как статуя, и с пустым выражением лица смотрит на фотографии. - Эрвин, что это значит? – трясет в воздухе запиской Леви, пытаясь привлечь к себе внимание мужчины. - Это… вот, - тихо произносит тот и кидает на стол фотографии. Смит не смотрит на возлюбленного – вместо этого он закрывает лицо руками и потрясенно качает головой. А когда Леви берет фотографии в руки, их мир переворачивается с ног на голову. Три карточки, напечатанные буквально недавно – не больше суток назад – цвета еще очень яркие и присутствует едва ощутимый запах типографской краски. Бумага высшего качества, такую где угодно не найдешь, и далеко не каждый сможет позволить себе ее купить. Мужчина вглядывается в фотографии, пытаясь вспомнить, было ли такое на самом деле, но в голове упорно царит пустота. С той самой вечеринки, - или, правильнее будет сказать, пьянки, - когда и были сделаны эти проклятые снимки, у него осталось слишком мало воспоминаний, и все они плохие. И сейчас он снова пожалел, что согласился пойти на нее. Но этот парень… - Что-то лицо у него сильно знакомое, - задумчиво произносит Эрвин. – Я часто видел его на съемочных площадках. Точно! Он же сын известного кинопродюсера. Как же его зовут?.. - Эрен Йегер, - безэмоционально произносит имя ненавистного мальчишки Леви, вновь вглядываясь в карточки. Это, вне всякого сомнения, они – в тот вечер на них действительно была эта одежда. Леви с отвращением вспомнил ту светло-розовую шелковую рубашку – она была ужасно скользкой и раздражала его тонкую, нежную кожу. Но сейчас ведь речь совсем не об этом. И, если первая фотография совсем невинная - они просто лежат рядом, на большой двуспальной кровати в загородном особняке семьи Йегеров. Леви с равнодушным выражением лица, схватившись за внезапно разболевшийся живот, а рядом, улыбающийся во все тридцать два зуба от внезапно нахлынувшего счастья, Эрен, держащий его ладонь, пытаясь, таким образом, морально поддержать, то остальные были куда более откровенными. На второй Йегер уже нависает над мужчиной, страстно целуя в губы и одновременно пытаясь расстегнуть его ширинку. Что в этом случае гораздо важнее – это то, что и Леви отвечает ему не с меньшей страстью и жаром, крепко схватив за грудки. Но, когда он переводит взгляд на третью, то понимает, что это конец. Едва он видит то, что запечатлено на третьей карточке, то весь его привычный мир рушится в одно мгновение. На третьей фотографии запечатлели момент, когда он полностью взял дело в свои руки. Или другую часть тела, не суть важно. Важно то, что неизвестному «детективу» удалось заснять тот момент, когда он толкается в Эрена Йегера. И, если бы на этом все заканчивалось… но фотография была сделана так, что их лица были видны как на ладони. Покрасневшее лицо Эрена, задыхающегося от счастья и страсти и… довольно улыбающегося Леви. Кроме него об этом знал лишь один человек. Эрвин не раз замечал, что Аккерман улыбается по большей части лишь во время секса. В любое остальное время вероятность увидеть улыбку на лице каскадера была подобна чуду. Это могло означать только одно… Фотографии выскальзывают из рук мужчины и звучно стукнувшись о стол, разлетаются в разные стороны. Леви поднимает свой взгляд на любовника. Эрвин сидит, внимательно, почти пристально наблюдая за реакцией возлюбленного. - Должно быть, это просто чья-то глупая шутка, - пытается улыбнуться тот, надеясь свести все на нет. – Фотомонтаж, скорее всего. Сейчас народ совсем страх потерял – каждый готов откусить сопернику голову ради достижения своей цели. - Прекрати, - холодно смотрит на него Аккерман и Смит послушно замолкает. - Не надо делать вид, что ничего не происходит - легче от этого не будет. Тем более что я знаю, что ты чувствуешь. Знаю, что в душе считаешь, что я мразь, которая тебя предала. - Перестань говорить ерунду, Леви, - просит его Смит, но опаздывает – каскадер уже успел завестись по полной. - Что, даже не спросишь, правда это, или нет?! - Нет, - уверенно отвечает ему актер, глядя в глаза и накрывая его ладонь своей. – Я… - А зря, - выдергивает тот свою руку и отворачивается, оставляя Эрвина в полном недоумении – это был их особый символ. Эрвин всегда брал ладонь любовника в свои лишь тогда, когда хотел показать, что все в порядке и нет причин для беспокойства. И, до сегодняшнего дня это действовало. - Ты ведь помнишь, что я вернулся с той вечеринки лишь на следующий день, под вечер, ни хрена не помня о том, что со мной было? - Хочешь сказать, что из-за этого я должен думать, что ты мне изменяешь с тем избалованным мальчишкой? – негодующе вспыхивает Смит. – Хочешь сказать, что из-за этого у меня должен появиться повод для беспокойства? - Он вешался на меня весь вечер, - задумчиво произносит Аккерман, пытаясь вспомнить о той злополучной вечеринке как можно больше, но в его сознании всплывает лишь пустота. - Пытался соблазнить меня, даже не смотря на попытки своей спутницы не допустить этого. И не в первый раз он ко мне клеился, если подумать… - Значит, это он на тебя… - Это уже не важно, - мотает головой Леви и встает из-за стола, делая несколько шагов к выходу, после чего останавливается. - Я практически ничего не помню о том, что было тогда. А что вспоминается - слишком смазано и определенно происходило гораздо раньше этого. - Это моя вина, - произносит Эрвин. - Если бы я только приехал туда, то ничего бы и не было… - Но ты ведь не мог, - пожимает плечами каскадер и, перед тем, как покинуть гостиную, добавляет: - Но кое-что я все-таки помню. Как проснулся на следующий день в той самой постели. И, пусть я был один, но, все же… - Что все же? Леви, постой! Куда ты? - Смит вскакивает со своего стула следом за Леви и следует за ним по пятам до самой прихожей. - Мне надо пройтись и подумать обо всем этом, - равнодушно отвечает тот, даже не поворачиваясь лицом к актеру. Не поворачивается лицом к тому, кого полюбил; к тому, кто полюбил его. К тому, кого, бесспорно, предал… - Мне надо успокоиться. - Подожди, Леви! Я не знаю, что ты там себе надумал, но я ни секунды… - начинает говорить Эрвин, положив ладонь на плечо Аккермана, но тот его перебивает, скидывая руку актера. - Я уже решил, - он полуоборачивается, и на несколько секунд поднимает свой взгляд на возлюбленного. В их глубине отражается та же боль, что открыто видна в голубых глазах актера. И, хоть ему это дается с трудом, но он все же произносит: - Нам… будет лучше расстаться. И, не дожидаясь ответной реакции Смита, он выбегает из дома. Из дома, в котором они счастливо прожили уже несколько лет. - Стой, Леви! – судя по звукам, Эрвин выбегает из дома вслед за ним. Но Аккерман не может позволить поймать себя. Он в одно мгновение перемахивает через высокие деревянные ворота – похоже, не зря он так много времени потратил на приобретение навыков паркура. И, не останавливаясь, он продолжает бежать вперед, не видя дороги… *** …Он не может вспомнить, как долго бежал, а затем шел по улицам мегаполиса; он не может сказать, как много, в итоге, прошло времени, но внутренние часы подсказывают, что время уже близится к вечеру. А небо, с утра бывшее совсем безоблачным, успевает полностью затянуться тяжелыми дождевыми тучами. Он все еще не знает, что ему делать. Он все еще не может понять, не может поверить, как смог изменить тому, кого любит… ему все еще было очень противно думать о том, что он предал их чувства. И, пусть он позорно сбежал, как обиженный ребенок, все же слышать от Эрвина слова о том, что он не сомневается в его верности; слышать о том, что это ничего не значит; слышать о том, что у них все еще будет хорошо гораздо хуже. - Леви! – слышит он, как его окликает до боли знакомый голос. Сердце сжимается стальными оковами, но он не может не позволить поговорить с самым дорогим человеком на свете, который, незнамо сколько, его сегодня бегал и искал… Он останавливается и поднимает свой взгляд… В его распоряжении оказывается лишь секунда, чтобы запомнить окружающий мир. Конечно, для полноценного воспоминания этого слишком мало, но кое-что да запомнить все-таки возможно. Первое, что он видит – это две ослепительно яркие машинные фары. После того, как он услышал зов, ему «повезло» остановиться прямо посреди проезжей части дороги, через которую он, по всей видимости, решил перебежать в неположенном месте. Водитель, явно не ожидавший такой резкой остановки пешехода, не справляется с управлением, и происходит столкновение. Аккерман даже не успевает испугаться или почувствовать боль - настолько быстро и, главное, неожиданно все это происходит. - Не-е-ет!!! – слышит он до смерти перепуганный голос Эрвина, но ему все равно. Так же, как и на крики и оханье других людей, которые начинают собираться вокруг них. Все его тело начинает охватывать огонь боли, и он понимает – вот она, расплата. Вот она, агония, которую он заслужил. Он лежит на спине, не имея возможности пошевелиться – похоже, что переломана большая часть костей, и отбиты многие внутренние органы. Голова кружится, а в глазах на какое-то время потемнело - определенно, он, как минимум, заработал себе сотрясение мозга, как максимум – ушиб мозга, а ведь это уже гораздо серьезнее. Но это сомнительно – все же он остается в сознании. Леви, конечно, не был доктором, но профессия каскадера – да и спортсмена тоже - обязывала знать многое о том, какие человек может получить увечья, и какие при этом могут быть последствия. Да и общение с Ханджи не проходило даром – пусть он и терпеть не мог эту помешанную докторшу, но медиком она была первоклассным, и рассказала ему много полезного. Голова мужчины лежит таким образом, что он смотрит не прямо вверх, а немного вбок, поэтому видит, как одновременно зажигаются по всей улице фонари и вдруг чувствует, как начинается дождь, выплескивая на него первую волну ледяной воды. И, за мгновение до того, как провалиться в бесконечные холод и пустоту, он успевает заглянуть в любимые голубые глаза, склонившегося над ним Эрвина Смита. *** Когда он приходит в себя, на дворе уже стоит глубокая ночь. Леви снова смотрит в белый потолок, сейчас темный из-за отсутствующего освещения и мысленно покрывает себя трехслойным матом за идиотизм. - Вернись ко мне, прошу, - слышит он умоляющий шепот Эрвина и чувствует, как тот прикасается губами к пальцам его левой руки. – Я готов хоть вечность ждать. Только, прошу, вернись… - «Как влюбленная семиклассница, твою мать», - пытается отругать его Аккерман, но на душе становится так тепло от такого беспокойства. Особенно после всего, что произошло… Он пытается улыбнуться и заговорить, но пересохшие губы отказываются слушаться. Он пытается пошевелить рукой, но не может сказать, получается это или нет. - Леви? - вдруг вскидывается Смит - ладонь мужчины едва заметно трясется в руках. Он спешно поднимается с колен и заглядывает в серые глаза возлюбленного. - Эр… - хрипит в ответ Леви, жадно впитывая в себя тепло, с которым смотрит на него актер. - …вин… - Доктора! Позовите скорее доктора!! Он очнулся!!! – через несколько секунд кидается к выходу Смит, немало перепугав своим появлением медсестер – немытый, небритый, с темными кругами под одержимо сверкающими глазами… Медсестры, сначала шарахавшиеся от него в разные стороны, вскоре начинают понимать, о чем он говорит и чего хочет. Поднимается привычный больничный переполох и одна из них таки дозванивается до главврача, которая обещает прибыть к пациенту немедленно. С облегченным вздохом Эрвин возвращается в палату. - Ханджи скоро приедет, и тебе станет намного лучше, - счастливо улыбается он, игнорируя открыто читающееся во взгляде Аккермана слово «идиот». – Ты очнулся, а это самое главное. Можешь и дальше называть меня влюбленным идиотом, но я верю, что теперь все будет хорошо. - «Ты прав», - едва заметно улыбается ему Леви. – «Все будет очень хорошо»… …Дождь громко барабанит по старому металлическому подоконнику больничного окна. В просторном помещении полупустой одноместной палаты эти звуки раздаются гулким эхом, но людям, что в данный момент находятся внутри, до этого нет абсолютно никакого дела.