Адажио для струнных.

У Джима отвратительное настроение. Уже неделю с того случая в бассейне, где мне удалось примерить на эбеновый крест прицела детектива и его незадачливого, но самоотверженного помощника. К последнему, надо сказать, я проникаюсь все большим уважением, думая о том, что мы с ним не такие уж и разные и, может быть, сложись обстоятельства немного по-другому, вечером с меня было бы пиво, а с него – лишняя попытка отыграться в бридж. Но вместо этого идеальный размер тонких перекрещенных делений сидит как влитой на уровне сердца. И вроде бы все разрешилось само собой, даже еще лучше, чем могло быть, но только начальство не находит себе места, меряя шагами сначала строгие заасфальтированные дороги Лондона, а потом ковровый мирок квартиры от стены до стены, спотыкаясь и ударяясь всеми частями хлипкой оболочки о каждый острый, прямой и тупой угол назло выпирающий и норовящий задеть посильнее. Почти перестал спать, готовит все так же технично, но машинально, не заставляя пробовать и восхищаться, перебивается кусками и, что действительно искушает желанием взять какую-нибудь палку поострее, потыкав в бок, а лучше сразу в глаз, - молчит. Не скандалит, не просит чая, не требует постоянно быть рядом, не истерит, не вопит, не клянчит, не ноет на показуху и просто так от скуки, примеряя на себя новую роль, не гримасничает и не корчит рожи перед зеркалом, не включает телевизор, не слушает музыку, оглушая внезапной тишиной, не машет руками, не шипит в трубку, не возмущается погоде, отправляет на задания рассеянным и ровным голосом, пишет рифмованные строчки сплошным потоком, не приправляя их цифрами и графиками, которые обычно очень любит, не заправляет кровать, крутит серию за серией убивающего мои уши и весь привычный после Джима эстетический вкус «Glee», который при этом еще внимательно смотрит, перекидывает на меня дела с Беларусью, заставляя триста раз пожалеть о том, что «партнер» находится вне зоны досягаемости моего выстрела, а уничтожение хозяйской ложкой целого ведерка мороженого вынуждает всерьез забеспокоиться, подозревая сезонное обострение какого-нибудь шизоидного психического расстройства. - Босс, у тебя все в порядке? – Мои нервы наконец не выдержали кастрированного завывания одного из актеров этой адской мыльной оперы, за километр пахнущей прокисшими яблоками и гнилыми помидорами похлеще, чем казенный тюремный порошок, сломались и осыпались с глухим стуком захлопнувшейся книжной обложки, оформившись в простой вопрос. - Да-а-а. – Стеклянный взгляд в отсвечивающий зеленоватым экран ноутбука и растянутая до бесконечности гласная на осунувшемся лице. - Может…хм…не знаю…поговорим? Расскажешь… - Сам понимаю весь идиотизм вопроса, тем более, что просто не умею вести задушевные беседы. Джим сидел все так же неподвижно, уткнувшись в ноутбук и изредка шурша клавиатурой, звук которой тонул в коллективном хоровом пении попсовых мотивов. Добиться от него чего-либо было невозможно, точно так же как и прочитать по постоянно меняющейся мимике, наделенной блуждающей улыбкой, о чем он думает сейчас, потому, устав от тягот совместного быта, я просто поднялся с кресла и взял с вешалки куртку. - Пойду проветрюсь. Тебе чего-нибудь захватить по дороге? Ответом снова была тишина. Не уверен, что меня даже услышали, потому просто выхожу из дома, махнув рукой, тихо затворив за собой дверь в твердом решении прогуляться до ближайшего паба и пропустить рюмку джина. Небольшая усталость давала о себе знать, лежа на плечах узкими лямками тяжелого рюкзака. В пабе темно, что несказанно радует, шумно, что раздражает, но не так сильно по сравнению с сериальным монозвучием тишины в квартире, и людно, что, в общем-то, особо не трогает, пока не начинают трогать меня. Сажусь за стойку и заказываю себе джин. Хочется закурить, но вроде бы как общественное место, потому пепельницы тут не полагается. Не так я себе представлял Англию по возвращении. Даже впору задуматься, а стоило ли отстаивать интересы страны, в которой даже нельзя просто закурить на улице? Было бы за что «творить мир» и какими методами. Скучаю по Ираку. Хотя бы потому, что каждая сигарета была как последняя, и никто не смел выдрать ее из губ с пронзительным свинячим визгом о «риске пассивного курения» и «статистике заболеваемости раком». За спиной сидит стайка девушек, оживленно щебеча и изредка разражаясь громким хохотом. Кажется, они отмечают «счастливый развод» одной из них, по крайней мере я слышу звон стаканов и тосты с пожеланиями «сгореть ему в аду» и еще чем пострашнее для любого мужчины. При взрыве очередного смеха, оборачиваюсь из чистого природного любопытства, сгубившего не только кошку, но и огромное количество молоденьких неопытных юнцов на фронтах, чтобы посмотреть на виновницу «торжества» и неожиданно встречаюсь с ней взглядом. Длинные, блестящие волосы темной рекой стекают по узким плечам, спускаясь к высокой груди, обрамляя мягкое, белое лицо, на котором искрятся лукавые, черные в сумеречном свете глаза. Изящный розовый изгиб губ растягивается в улыбке, вынуждая по возможности ласково, а на деле невероятно криво улыбнуться в ответ и отвернуться, запечатлевая в сознании приятный образ. - Привет! – Неожиданно раздается над левым ухом мелодичный, грудной голос. - Здравствуй. – Поворачиваюсь на него и снова встречаюсь с улыбкой в темных, бархатных глазах. - Мы с девчонками поспорили, что я узнаю твое имя и номер телефона. - А каковы условия спора? - Если узнаю – с них порция скотча. Если нет – угощаю их. Ты же не оставишь девушку без выпивки? – Еще шаг ближе, совсем вплотную, так, что меня обдувает ее нежный запах сирени и горького миндаля. - Хорошо, но только с условием. – Возможно вечер и не так плох, как казалось. - С каким? – Яркий огонек вспыхивает безумными искорками в глазах. - Ты взамен подаришь мне поцелуй. Несколько секунд она внимательно смотрит на меня, шевеля тонкими пальцами правой руки, где на безымянном виднеется узкая белая полоска от добровольной кабалы, а потом касается ладонью моей колючей, небритой щеки, а губы ощущают мягкость чужого, сладкого тепла. За спиной слышится удивленный многоголосый вздох и одобрительные свисты. Я прерываю поцелуй и даже, не сдержавшись, облизываюсь, желая собрать весь вкус без остатка, а затем киваю бармену, заказывая у него двойной виски. - Ну, так что? Скажешь мне свое имя? – Выжидающий томный взгляд и хищная улыбка. -Нет. Но я не могу оставить девушку без выпивки. – Протягиваю ей широкий стакан со льдом и поднимаю свою рюмку. Мы «чокаемся» бортиками с громким стеклянным звяком, чуть ли не разбивая сосуды с горячительной жидкостью. - За несостоявшееся знакомство? – Спрашивает она, поднося стакан ко рту. - За продолжение приятного вечера. – Залпом осушаю свою рюмку. Я знаю эту легкую, блуждающую, типично женскую полуулыбку. Ту самую, что сочетает в себе интерес и удовольствие. Мне нравится этот столь редкий сейчас типаж, потому что так улыбаться может лишь настоящая женщина, знающая себе цену и не лишенная небольшой доли бесшабашности. Да, вечер определенно будет приятным. Она живет недалеко отсюда, в небольшом, старом кирпичном доме в одной из тех уютных, тихих улиц-тупичков, в которых удобно ставить машину или всаживать в вену иглу. Небольшая, но на мой взгляд захламленная квартира, которую женщины почему-то называют «обжитой», с огромным количеством подушек и подушечек, занавесок, мягкой мебели, мешающейся то и дело под ногами кошкой и огромным букетом белых тюльпанов на столе в крошечной, сквозной гостиной. Куртка падает на пол под напором ее длинных, цепких пальцев, а острые коготки сквозь рубашку ощутимо впиваются в плечи, когда я прижимаю ее к стене, слегка потянув сзади за волосы, заставляя поднять подбородок и запрокинуть голову. Белая, теплая кожа сладковатая на вкус, когда я касаюсь ее языком, проводя от ключицы до маленького, розового ушка с золотой сережкой-колечком, за которую я при всем желании не смог бы не зацепиться зубами, слегка прикусив мягкую мочку. Ловлю ее тихий стон и выпиваю его своими губами. Снимаю с нее мешающийся хлопковый пиджак и расстегиваю сзади молнию на юбке, оставляя точеное, ухоженное тело в одних чулках с кружевными подвязками и длинной, немного мятой шелковой рубашке. Хочется раздеть ее полностью, провести кончиками пальцев по всем изгибам, дотронуться до каждого бугорка, коснуться губами, языком, поймать затуманенный взгляд шальных темных глаз, но боюсь, что до кровати я не дойду, потому прижимаю хрупкие запястья над головой, провожу носом по высоким, покрытым румянцем скулам и приподнимаю ее над полом, закидывая длинные ноги себе на бедра, давая возможность скрестить их на моей пояснице. И когда нервы взвинчены до предела, еще чуть-чуть и начнутся рваться струны самоконтроля, когда хриплое, нежное дыхание над ухом сменяется томным, пошлым шепотом, а приятная, сладкая тяжесть внизу живота, скованная плотной тканью брюк и связанная лентой ремня, становится невыносимой, требуя разрядки… на всю квартиру раздается трель мобильного телефона, возвещающего о новом смс-сообщении. Действительно, разве могло быть иначе? Черная стекляшка оказывается в руке, выводя на дисплей текст. «Ты де? Мне лохо и я потрялся. Приходи дмой. J.M.» И почему из почти семи миллиардов людей эта статистическая погрешность с полностью сбитым генетическим кодом и компьютером вместо мозга вошла именно в мою жизнь? Вопрос достойный если не Сократа, то «Касабланки» точно. - Извини… мне… мне надо идти. – Мягко опускаю ее на пол, последний раз легко касаясь мягких губ. - Что случилось? – Взволнованное, непонимающее лицо и цепкие пальцы, хватающие меня за руки. - Ничего, просто мне надо идти. Извини, что испортил тебе вечер. – Осторожно выпутываюсь из объятий. - Кто это был? - Жена. – Сам не знаю, с чего вдруг ляпнул я, ошалев от неожиданности даже больше, чем стоящая передо мной полураздетая женщина. Поспешно хватаю с пола куртку и иду к выходу, стараясь не думать ни о чем, что упорно лезет в голову, нагло и скабрезно хихикая. - Придурок. – Слышу себе в спину. - О, да. Вот с этим не поспоришь. – Точно не знаю, к кому отнести эту фразу, к себе или к Джиму, но улыбаюсь ей через плечо и плотно закрываю за собой дверь, добровольно меняя картинный, слащавый уют на чистоту белых до рези в глазах стен «дома, милого сумасшедшего дома». Прохладный весенний ветерок забирается за шиворот, приводя в чувство разгоряченное тело и кипящий мозг. С одной стороны есть острое желание взять сейчас Джима за шкирку, как следует встряхнуть и повесить на гвоздь, оставшийся наследством от картины в моей спальне, чтобы торчащее в известном месте шило наконец-то оттуда вывалилось. С другой стороны…редко, когда люди теряются в четырех стенах. А с третьей – если Джим написал, что ему плохо, то на это по крайней мере надо посмотреть как на восьмое чудо света, потому что заставить этого засранца в чем-то признаться невозможно, если он сам того не захочет. Когда интроспекция оправданий испорченному вечеру закончилась, а до дома оставалось еще метров пятьсот, не осталось ничего другого, кроме как взглянуть правде в глаза. И она была не такой уж и легкой на подъем. Джим все же для меня важнее по многим причинам. Вопрос в том, а ключевая ли из них – деньги? - Босс? Я дома. Все в порядке? Босс, ты где? – Выпутываюсь из никак не желающих слезать ботинок и иду вглубь тихой, темной квартиры, в попытках найти это социальное недоразумение. Удивительно, но Джима нигде нет. Неужели и правда заблудился где-то между кухней и гостиной? - Я тут. – Неожиданно слышится откуда-то из гостиной глухой, хриплый голос, и мои глаза, привыкшие к темноте после желтых уличных фонарей, замечают слабое, неуклюжее шевеление в углу за диваном. Открывшееся после трех коротких шагов зрелище заставило дважды моргнуть, четырежды не поверить себе и даже один раз усомниться в личности передо мной. Джим сидит на полу в густых вечерних сумерках и глухой кирпичной тишине, прислонившись затылком к стене, подтянув колени к груди и свесив с них белые до прозрачности руки, сквозь которые видны даже сейчас длинные голубые вены. Перед ним стоит початая бутылка виски и стакан, на дне которого плещется янтарная, пахнущая дубовым углем жидкость. Судя по количеству опечаток в полученном сообщении – пьет он уже давно, как бы не с момента моего ухода. А судя по количеству выпитого из бутылки – пить он не умеет… причем совершенно в степени абсолюта. Ненатренированному, непривычному телу много не надо… Включаю торшер, заставляя алкогольного вампира поморщиться, зашипеть и закрыться руками от неожиданно яркого света. - И что это с тобой? – С трудом ловлю мрачный взгляд осоловелых глаз. Видимо, он из тихих, но грустных, нежели из буйных и веселых, впрочем предположить тут что либо трудно, потому что в состоянии близком к хламу я его вижу впервые. - А по мне не видно? Напился. – Он подносит к губам широкий граненый стакан, одним глотком осушая его, тянется снова к бутылке, но хватает лишь пустоту и едва недоуменно не валится на бок, потому что я быстро убираю емкость с горячительным бальзамом для обработки душевных ран. - С тебя хватит. - Верни на место. – Шипит и тянется ко мне. Надо признать, что контролирует себя прекрасно, говорит внятно, хоть и слегка заторможено, и даже пытается держать расползающуюся в разные стороны координацию в куче. - Пьяным командирам не подчиняюсь, субординацию не нарушаю. - К черту субординацию. Я тебя по-хорошему прошу, верни на место. - Джим… завтра с утра тебе будет плохо и стыдно. – Пытаюсь отодрать его от своей брючины, за которую он невольно схватился в отчаянной и безуспешной попытке отобрать скотч. - Хуже того, что есть мне уже не будет. И вообще, не к черту субординацию! Ты на меня работаешь! Я тебе деньги за что плачу? Это приказ – отдай обратно! – Отпустив штанину, снова схватился за граненый стакан. - Пойду сварю кофе, а тебе советую доползти до душа, если не хочешь, чтобы я тебя туда тащил за шиворот. – Поворачиваюсь к нему спиной, уже собираясь уйти на кухню, как слышу хруст и вскрик боли. Тонкое стекло не выдержало пьяного гнева, лопнув в руке. Я бросаюсь к нему, хватая за тонкое, белое запястье по которому скатываются яркие гранатовые зерна, оставляя за собой длинные багровые дорожки на снегу кожи. Мои пальцы размазывают кровь, нарушая единую абстрактную концепцию случайной живой картины. Я пытаюсь остановить ускользающую по капле из тела жизнь, пережимаю бешено пульсирующую вену, и, склонившись над дрожащими ледяными пальцами, касаюсь губами израненной ладони, высасывая из нее острые шипы стеклянных осколков. Знакомый солоноватый вкус жжет язык, дурманя сладким запахом кленового леса после дождя. Ощущение, что у него в венах не кровь, а патока, которая по какой-то прихоти безумного кондитера получилась рассолом вместо сиропа. Я сплевываю прозрачную мелкую шрапнель прямо на пол, туда же, куда и капает, разбиваясь бисером, кровь, уже давно залив ею манжеты рубашки и обагрив щеки почти до самых скул. Мне до смерти сейчас хочется впиться зубами в тонкую, прохладную плоть, перекусить так сильно пережимаемое мною запястье, настолько, что даже чешутся десны, но тихое поскуливание у меня над ухом запрещает это делать всей своей болью и отчаянием. - Прости, Себби. – Наконец скулеж превращается в относительно нормальную человеческую речь. - Босс, я же говорю, завтра будет плохо и стыдно. А еще вдобавок ко всему будет болеть рука, потому лучше помолчи, чтобы потом меня не пришлось убивать. - Я… кажется даже протрезвел. - Надо забинтовать руку. Подожди, я сейчас. – Высасываю последний колючий осколок и иду в ванну за аптечкой. Доктор из меня никудышный, но уж обработать и перевязать такую царапину я смогу. Смачиваю марлевые тампоны в антисептике и стираю с ладони постоянно натекающую отовсюду кровь, прижигая порезы. Джим морщится, корчится, шипит от боли, но терпит, покорно подставляя мне травмированную руку. - Ну, и как ее зовут? – Спрашиваю я, прижимая к особенно глубокому порезу марлю с антисептической, заживляющей мазью, призванной остановить кровь и стянуть края раны. - Кого ее? – Джим становится похож на сову, округляя глаза от удивления. Я уже научился определять, когда он играет, а когда говорит правду. - Босс, у тебя много тупых исполнителей приказов и не один снайпер в денежной кабале, но при этом рядом с собой ты держишь только меня. Еще у тебя жесточайшая аллергия на глупость, а, раз я все еще жив, значит не только потому, что хорошо стреляю. Это та девушка из морга, для которой и был весь маскарад, чтобы втереться в доверие? Минуту он мрачно смотрит на меня, пока я бинтую его руку от запястья до кончиков пальцев, а потом кивает, вызывая у меня невольную улыбку, которую я изо всех сил стараюсь не выпускать наружу. - Она тебе понравилась? - Да. Она любит трупы. Действительно, что еще Джиму могло понравиться в женщине? Я даже не знаю точно, что я еще ожидал услышать. Пожалуй ненормальнее было бы, если бы он сказал о милой улыбке или необычном цвете глаз, конечно, если бы последние не плавали в банке с формалином. - Но, работа есть работа, а жизнь есть жизнь? Нельзя их смешивать, верно? – Завязываю на запястье аккуратный тугой бант, мысленно отмечая в голове, что утром было бы неплохо сходить в аптеку за новыми чистыми бинтами для последующих перевязок. - Она бы только мешалась. Личность раскрыта, потому новые появления осложнили бы дело. Для нее лучше меня больше не видеть. - Что-что, я не ослышался? Ты сказал «для нее лучше»? Не для тебя, а для нее? Джим молчит, понимая, что взболтнул спьяну лишнего, но сказанного уже не воротишь. - Конечно для нее. Так она проживет дольше. Вторая ошибка, которую он понял только после. - То есть, заказа не будет? То, что она видела твое лицо, тебя не смущает, и убирать ее ты не собираешься? Он устало закрывает глаза, еще раз прислоняется спиной к стене и несколько раз хорошо прикладывается о нее затылком специально, болезненно морщась. Просовываю руку между стеной и многострадальной черепушкой, не давая ему в очередной раз сотрясти и без того сдвинутый по фазе мозг, а затем мягко тяну на себя, укладывая его голову себе на колени. - Я от тебя нахватался этой даосской или индуистской, я уж не знаю точно, чепухи про гармонию Вселенной, движение сфер и необдуманные смерти, вот и размяк. Ее смерть ничего не даст. Мое лицо помимо нее видела еще туча народа, потому, бесполезно стрелять во всех. Слишком много времени уйдет впустую, на ненужные цели. – Он вытягивается на полу, расслабляя плечи и спину. Мои пальцы машинально зарываются в короткие черные пряди, надавливая на выпирающие за ушами черепные кости. Забавный трюк, которому я научился все в той же самой Индии. Позволяет человеку расслабиться и выровнять самого себя внутри, достичь примирения с самим собой. - Если ты не скажешь, что это была твоя первая настоящая любовь, я сделаю вид, что даже тебе поверю. – Усмехаюсь, продолжая гладить его голову. - Нет, нет, что за бред. Конечно, нет… - Отвечает он поспешно, и я решаю воспользоваться положением, задав весьма деликатный вопрос. - Так значит, особо личной жизни у тебя никогда не было? - Да… как-то… времени особо не было на такое… Сначала не было возможности, потом желания, а сейчас… ни того, ни другого. Тут поспать не успеваешь, о какой любви и отношениях может идти речь? И, потом, ты можешь представить меня отцом семейства? У меня при этом в голове возникает синий экран смерти. Провожу тыльной стороной ладони по виску и щеке, видя как закрываются темные омуты глаз, а про себя думаю о том, что вот где-то там, в глубине, может быть на самом илистом дне памяти, лежит сундук, в котором хранятся его сокровища в виде родных и любимых лиц, до которых нет никакой возможности дотянуться. Я знаю точно, что сейчас он пошел к этой шкатулке, чтобы положить туда новый образ женщины патанатома. Видимо, ночью у него опять будет приступ из-за полного одиночества. Я понимаю, что порой ему просто банально не хватает обычных тактильных контактов, так свойственных и нужных любому человеку, даже криминальному гению, возможно ему особенно, потому кладу ладони ему на виски и касаюсь губами прохладного бледного лба, оставляя на нем красноватый отпечаток, а затем кончика носа. Он слегка вздрагивает, чуть поддаваясь вперед и прерывисто вздыхая, а затем мягко улыбается одними уголками губ. - Себ, у тебя были женщины? Не смотри на меня так, я уже сам понял идиотизм вопроса, но я пьяный и доведенный до ручки, потому мне можно, а при желании ты даже останешься жив, если никому об этом не расскажешь. – Произносит неожиданно он, не открывая глаз, устремленных в темноте век куда-то в вечность его Вселенной. - Были. Не скажу, что много, но достаточно. – Не вижу смысла как-то увиливать от ответа. - Ты когда-нибудь кого-нибудь из них любил настолько сильно, что хотелось все бросить? Уйти с войны, зажить мирной жизнью где-нибудь в пригороде Лондона или может быть вообще в другой стране? - Любил. - И что случилось? Почему не бросил все? - Потому что был идиотом. Она не дождалась, выйдя замуж, а меня перевели в Ирак. - Жалеешь об этом? - О том, что был идиотом или о том, что она вышла замуж? - О том, что перевелся в Ирак. - Я привык ни о чем не жалеть, принимая все как данность, нужную кому-то, кто гораздо мудрее нас и уж тем более старше. Может быть и зря я пошел тропой войны дальше, но…спустя два месяца после перевода я узнал, что моя штурмовая группа в полном составе была убита, подорвавшись на мине, а ее остатки накрыли шквальным огнем, перестреляв как собак. Был бы там – погиб бы с ними. А так… хочется верить, что кто-то в меня все же верит, кому-то я нужен зачем-то. Тонкие, бледные веки распахнулись, открыв темный янтарь глаз, а затем прохладная кисть коснулась моего небритого, заляпанного кровью подбородка с левой стороны, проведя по щетине и слегка надавливая на длинный рубец, обычно хорошо прячущийся за легкой небритостью, чтобы особая примета не сильно бросалась в глаза. По этой же причине пришлось немного отпустить привычно-короткие волосы, потому иногда непривычная темно-русая челка падала на глаза, немного мешаясь. - Давно хочу спросить, откуда у тебя этот шрам? - Из Афганистана. Первый боевой трофей. - Что случилось? - Разведка донесла о крупной партии оружия, недавно полученной одной из многочисленных групп «несогласных» с нашим «вторжением». Талибы долго раздумывать не любят, если сегодня утром оружие получили, то этим же вечером оно будет использовано на полную катушку. Сборная солянка из пяти разных человек, которую с какого-то черта назвали «огневой группой» отправилась устранять склад, если можно было так назвать глубокий подвал в одном из домов, и всех его владельцев. Уже тогда я понимал, что нас послали умирать, но не знал, почему. Естественно, как и следовало ожидать, это была засада. Ребят почти всех взяли сразу, а мне всадили нож в плечо сзади, дали по голове и притащили последним. Я пришел в себя через пару часов и после этого молился о том, чтобы потерять сознание снова. Им всем перерезали глотки. Молоденьким мальчишкам, таким же, как я. Они заставляли меня смотреть на это, смотреть, как люди с которыми я делил стол и кров умирают один за одним. Я плохо владею дари, но вроде бы звучали слова «смотри, как по-настоящему умирают на войне». Меня они убивать не собирались, им нужен был курьер, который донес бы послание до командования. - Что за послание? - Четыре головы моих сослуживцев. Их отпилили и сложили в мешок, а мне надрезали лицо «на память» о том событии и в качестве небольшой жертвы за подаренную жизнь. - И что случилось дальше? - А вот этот момент не особо понял даже я. Что-то… ощущение, как будто с прикосновением кривого лезвия к коже внутри упала стена, а перед глазами разверзлось небо, перстом указующим ткнув в меня, стягивая края рваной раны тонким эбеновым крестом. В этот момент я стал тем, кем, как кажется, мне положено быть. Веревка, которой были связаны руки сзади стула развалилась, как и сам стул, давая мне свободу в самый нужный момент. Их было девять. В живых не осталось никого. Первого я убил его же ножом, которым он мне вырезал «память на лице». Второй получил пулю в лоб, не успев даже передернуть затвор автомата. Еще двое, которые ненадолго отъехали выбрасывать тела, вернувшись, удостоились той же участи, правда с большего расстояния. Сложнее было с остальными. Каждого из них я выискивал долго и кропотливо, а клал с одной пули, вне зависимости от статуса и даже чина. Последнего я нашел три года назад в Ираке. Приоткрытые бледные губы растянулись в улыбке, а в черных глазах заплясали красноватые искорки. - Эмори Рэй? Это он вас послал на смерть? - Да. Он был последним, до кого я добрался, но первым в этой цепочке. Пес войны, живущий только ради нее. Это он был связующим узлом, поставлявшим моджахедам оружие и гнавшим через них героин в Британию, которая, по сути, и спонсирует до сих пор всю эту бойню. Я знаю, что он не один, что есть еще такие же как он и даже повыше, но мне было важно убрать именно его. - Долго же длилась твоя Вендетта. - Я терпеливый, как ты заметил. Джим щурится на яркий для усталых глаз свет торшера, а потом закрывает их ладонями. - Так, все, сказки кончились на сегодня, пора в кроватку. – Говорю я, выпутываясь из его волос, которые так приятно было пропускать между пальцев, а затем пытаюсь поднять непослушное тело, лежащее у меня на коленях. - Я не хочу спать. – Начинает капризно ворчать тело. - А надо бы. Все, пойдем. – Закидываю его руку через свое плечо, и мы вместе, шаг за шагом, ступенька за ступенькой, доходим до его кровати, куда он падает, утыкаясь лицом в подушку, все так же продолжая протестовать и вяло махать руками. Хороший признак, значит идет на поправку. Накрываю его одеялом, предварительно стащив с ног любимые кеды, сделанные под джинсу, оставляю ночник и уже собираюсь уйти, как слышу вдогонку бормотание: - За Рэйем стоял Дженкинс. Ты прихлопнул его восемь месяцев назад в районе Ист-Энда. Это его сынка мы тогда двое суток держали на складе. Но Дженкинс был тоже узлом, нити от которого теряются на уровне нашего правительства. Я пока не выяснил, кто это, но работаю над этим. И, конечно, как только найду – ты об этом узнаешь. - Босс, ты сейчас шутишь? - Ты все еще думаешь, почему именно тебя я вытащил из тюряги? - Но… тогда… зачем? – В моей голове медленно зарождалось понимание, но оно было настолько внезапным и невероятным, что я даже не знал, как на это реагировать. Ответом мне было лишь умиротворенное сопение в ответ. Спрашивать о чем-либо было бесполезно, пусть проспится сначала. Я убрал беспорядок в гостиной, принял душ, выпил чашку чая и лег в кровать, положив руки за голову и глядя в темно-синий, ночной потолок. Выходит, Джим знал все с самого начала. Я был больше, чем на сто процентов уверен в том, что прежде чем найти «лучшего снайпера», он не просто ознакомился с моим личным делом, но собрал еще и свое собственное, которое раза в три толще и раза в четыре шире той картонной папки, хранящейся в архиве военного трибунала. Он просто не мог не знать о той западне, пусть и не в подробностях, а так же о личных мотивах убийства Рэйя и всех остальных из его шайки. Но какая у него заинтересованность в этом деле? Или совпадение? Нет, это Джим. У него не бывает совпадений. Он ведет какую-то свою собственную игру… или сводит с кем-то личные счеты, но почему-то мне начало казаться, что этот детектив появился здесь не просто так. А с учетом того, что его старший брат – само Британское Правительство во плоти… Как-то слишком много совпадений. Однако, не смотря на обуревавшие меня мысли, на душе было легко и спокойно. Примерно так же я себя чувствовал после того, как голова Рэйа разлетелась на куски, подобно разломленному спелому гранату. Еще один участник, пусть даже и косвенный, той бойни, что была много лет назад, сейчас лежит на шестом футе под размытой дождями землей. И я рад, что именно мне была дана возможность распять его на своем эбеновом кресте. Губы невольно растягиваются в улыбке, когда я думаю, в чьих горстях она была мне преподнесена. Все же, несмотря ни на что, те пять месяцев карцера вместе с трещиной в пояснице того стоили, потому что Джим важнее… важнее усталости, важнее рюмки джина, важнее красивой женщины, важнее секса на одну ночь. Все это я могу достать где угодно и когда угодно, а Джим единственный в своем роде. Я засыпаю почти что счастливым, несмотря на весь сумбурный вечер, заранее предвидя завтрашний сумасбродный кошмар, слоняющийся привидением от стены до стены. А утром тихий-тихий Джим, полулежа в кровати, тихим-тихим голосом просит принести чая и тихо-тихо, желательно вообще молча, почитать ему какую-нибудь книжку. - Ну уж нет. Ты мне вчера вечер испортил? Испортил. Так что лежи и страдай. – Красноречивая смска, в которой опечаток было не меньше, чем во вчерашней, вызвала меня в комнату «Его Величества», на всю голову болеющего головой. - А что я вчера сделал? Кроме того, что решил покончить жизнь самоубийством и натрепал лишнего? – Бледные, сухие губы едва шевелятся, кривясь при каждой гласной, от которой приходится размыкать их шире. - Вырвал меня из объятий прекрасной женщины, лишив возможности хорошо провести время. – Вздыхаю я, вспоминая вчерашнее, а потом иду на кухню, наливаю крепкий сладкий чай с чайной ложкой недопитого вчера виски и, возвратившись в спальню с наглухо закрытыми темными шторами, отдаю кружку с горячим напитком ему. - Ну, если тебе станет легче, твои вчерашние слова оправдались. Мне правда плохо и стыдно. Но стыдно мне впервые в жизни и исключительно из-за тебя, так что, имей совесть, не ерничай, по крайней мере сейчас. – Трясущимися руками, одна из которых при этом еще нещадно болит, он подносит к губам кружку и делает оттуда приличный глоток, конечно же обжигая язык, но всячески не показывая вида. - Если тебе станет легче, я не мог бросить потерявшегося в квартире человека одного. – Сажусь с ним рядом на кровать и показываю вчерашнюю смс, терпеливо дожидаясь, когда он настроит зрение и соблаговолит ее прочитать. - Я бы меня после этого послал. Даю тебе сегодня выходной. По… мм… по болезни начальства. – Произносит он, потирая ноющий висок. Я уже грешным делом подумал, что надо бы поить его почаще. Похмельный синдром делает его таким добрым. - Никуда я не пойду, Босс. Если я пришел вчера к тебе, бросив неудовлетворенную женщину в самом непотребном и непозволительном для джентльмена виде, то сегодня я уж точно не буду брать выходной. Разве что в аптеку отлучусь. - Тебе никогда не говорили, что у тебя фамилия весьма тебе соответствующая? Замени одну букву и вся суть проявится.* – Язвит Джим, видимо постепенно отходя от алкогольной комы, а потом неожиданно трет наморщенный лоб, как будто что-то вспомнив, внимательно смотрит на меня и тихо произносит, - Ты меня вчера еще вроде бы поцеловал… - Вот так? – Снова, как и вчера, кладу ему руки на виски, желая снять головную боль, а затем касаюсь губами лба. - Да… Почему? - Он прижимается к моему лбу своим так, что кончики носов почти соприкасаются. - Точно не уверен, но, наверное… все же это любовь. – А внутри проскальзывает мысль: «Совершенно точно, она». --------- * Английская фамилия "Moran" крайне созвучна с ругательным словом "moron", которое в переводе означает - "придурок". В американском английском произносятся одинаково, а в британском - почти одинаково, с незначительной долготой второй гласной и ее сглаженности в сторону "о", хотя жители Лондона, особенно западных районов, произносят его на американский манер. Джим подтрунивает над своим снайпером, гадюка :)