Не главный герой

      Всю ночь Алексей ворочался с бока на бок, силясь уснуть. Подушка была слишком мягкой, одеяло – жарким. Еще и под половицами, в дальнем углу комнаты, возилась какая-то местная живность. Оболенский остро завидовал зверьку, который с упоением грыз украденный с кухни кусочек засохшего калача.       Утро не было мудренее вечера. Близился час расплаты, в который Оболенскому было назначено посетить графа Зотова в занимаемых им нумерах. Стремясь всеми силами оттянуть нежеланную встречу, Оболенский совершал утренний туалет медленно и печально. Ящичек с дуэльными пистолетами мрачным фатумом высился на столике у окна, наш герой старательно отводил от него глаза.       Пока Оболенский возился в прихожей, в дверь негромко постучали. Это был мальчик-посыльный. Он передал запечатанный конверт, выхватил из рук Алексея копеечку и тут же бросился бежать дальше по улице. Отправителем послания значилась нотариальная контора «Голощекин и сыновья». Оболенский с любопытством осмотрел хитро переплетенную печать и вскрыл послание. Господин Голощекин настоятельно рекомендовал адресату прибыть, без лишних промедлений, в его контору, обещая некие весьма прелюбопытные известия. Мрачные предчувствия одолевали нашего героя всю дорогу до нотариуса, он предполагал, что это проделки Зотова, недовольного тем, что Оболенский не расплатился по своим счетам еще вчера. Погода, в такт настроению нашего героя, была ветреной и по-октябрьски дождливой.       «Голощекин и сыновья» встречали посетителей тяжестью дубовой двери и холодом мраморных стен. Основательностью и солидностью дышал каждый предмет меблировки в приемной, даже фикус в плетеной корзине стремился произвести располагающее впечатление. По случаю воскресенья контора была совершенно пуста и безмолвна. Оболенский постучал в дверь кабинета - ему никто не ответил, постучал громче - снова тишина. Алексей, занес было ногу, чтобы душевно припечатать негостеприимную дверь, как она, в духе голливудских ужастиков, со скрипом растворилась, пропуская внутрь. За столом, занимающим почти половину немаленького кабинета, восседал сморщенный ветхий старичок, клюющий носом. Оболенский кашлянул, пытаясь деликатно пробудить спящую мумию. Тот медленно открыл небесно-голубые глаза и воззрился на Оболенского: - Ах, вы уже здесь, Алексей Агкадьевич? Гад, гад знакомству! Пгисаживайтесь же, у нас с вами есть небольшой газговог! Конечно же, вы слышали о контоге «Голощекин и сыновья», но тегяетесь в догадках, зачем же я пгигласил вас? Сейчас вам станет все известно! – нотариус был картав и словоохотлив. Он торопливо, словно боясь, что собеседник сбежит, вываливал на Оболенского историю создания конторы, щедро приправляя ее семейными байками и легендами о предках до седьмого колена. Старичок резво носился по кабинету, извлекая древние манускрипты, с печатями каких-то сынов боярских, якобы доверявших ведение своих дел Еремею Голощекину еще при самом Иване Грозном. От столь неприкрытой маркетинговой кампании Алексей совершенно обалдел. Не имея возможности вставить хоть слово, он мог лишь уповать на то, что захлестнувшая его словесная лавина извергнется как можно скорее. Апофеозом нотариальной славы служила фотография с самим Императором Александром II после подписания очередного положения. Голощекин тыкал пальцем по размазанному пятну в самом последнем ряду, уверяя при этом, что вышел фотографии «на удивление хогошо, пгосто на зависть». - Быть может, мы перейдем к делу? У меня, к сожалению, не так много времени, – сделал жалкую попытку Оболенский. - К делу? Ах, непгеменно, к делу! «Голощекин и сыновья» всегда думают о ваших делах за вас! О чем это я? Конечно же! - и с головой нырнул в ящик своего стола.       В возникшей звенящей тишине было слышно, как лениво бьется в окно сонная осенняя муха и визгливо кричит незнакомая баба на улице. Голощекин что-то ворчал под нос, шелестя бумагами. Не найдя разыскиваемое, он бодрой рысцой покинул кабинет и уже через минуту гремел чем-то в приемной. Затем вернулся и продолжил поиски на собственном столе, сбрасывая просмотренные бумаги и папки на пол. Когда стол опустел, старичок задумался. Почесал в затылке, громко высморкался и, видимо озаренный, бросился к своему креслу, где сиротливо ютилась тоненькая папка. - Ну, вот и она! Я подготовился к вашему пгиходу, Алексей Агкадьевич! Пгиступим….       И старичок принялся зачитывать содержимое папки, главная суть которого наполнила Оболенского поистине райским блаженством. Совершенно внезапно (а главное, как же вовремя!) в Царскосельском уезде Петербургской губернии оставил сей бренный мир дальний родственник Оболенского, обладавший незавидным характером и завидным состоянием, которое, за неимением других родственников и потомков, целиком и полностью отходило к Алексею. Размеры наследства, озвученные нотариусом, позволяли рассматривать его вчерашний проигрыш как нечто совершенно незначительное и даже смешное. Оболенский был баснословно богат! Стараясь не наступать на рассыпанные листы, наш герой направился к выходу, когда его окликнул Голощекин: - Алексей Агкадьевич, может, все же составим завещаньице? На всякий случай? - Да нет уж, спасибо… Я, пожалуй, еще поживу! Жизнь-то вроде налаживается… - Эх… Молодость, молодость… Никто не думает о завтгашнем дне… - нотариус устроился в кресле поудобнее и снова заклевал носом. Муха на окне тоже притихла.       Истерзанная страданиями последних суток душа Оболенского расцветала пышным цветом. Он все еще никак не мог поверить, что происходящее ему не снится. Попытался изобразить нечто похожее на джигу, поскользнулся и, по щиколотку, погрузился в лужу возле конторы, так что от него шарахнулись немногочисленные прохожие. Хотел было поймать извозчика, но махнул рукой и зашагал под проливным дождем в сторону гостиницы, где остановился граф Зотов.       Поначалу швейцар наотрез отказывался впустить мокрого и грязного Алексея в комнаты. Однако того уже одолел кураж - уверенности и гордой осанке Оболенского мог позавидовать английский лорд, ведущий свою родословную со времен англосаксонского завоевания Британии. Оболенский почти силой прорвал оборону слуг и вломился к графу. Тот стоял у окна в полосатом шлафроке и курил. Казалось бы, даже громкое возникновение должника не произвело на Зотова ровным счетом никакого впечатления. Оболенский, не дожидаясь приглашения, присел на диванчик, обивка которого тут же покрылась грязными разводами. Наконец, граф закончил и повернулся к гостю: - Я вижу, что вы настолько спешили на встречу со мной, Алексей Аркадьевич, что были вынуждены идти пешком, несмотря на непогоду. Это, конечно, весьма похвально, в наше время юноши редко бывают так верны данному слову, но, позвольте! Я не столь бессердечен, чтобы, грея у камина свой ревматизм, требовать от вас подобного самопожертвования. Вы могли, хотя бы, дождаться пока закончится дождь, - в глазах Зотова заплясали искорки смеха. Ироничный тон собеседника немного охладил пыл, готового к бою, Оболенского. - Да, действительно. Кажется, я был несколько невежлив, приношу свои извинения, - Алексей встал и протянул руку Зотову, который крепко пожал ее. - Алексей Аркадьевич, я полагаю, что сумма, проигранная вами вчера достаточно велика, и я вполне склонен согласиться на выплату частями. Если, конечно, вам это будет удобно. - Нет, Дмитрий Павлович, в этом нет необходимости, я вполне способен отдать долг целиком, единственное, не ранее, чем завтра, не держу дома больших сумм, знаете ли…       Если граф и был несколько удивлен, то никак это не высказал. Он предложил Оболенскому опробовать чудесную рябиновую наливку, которую ему привозили из Сибири. Взаимная симпатия росла и упрочнялась на глазах. Зотов много повидал на своем веку: принимал участие в военных действиях, путешествовал, ценил и женские прелести, у Алексея сложилось впечатление, что сердце его собеседника занято некой вполне определенной особой, но женат он не был, а потому говорил о женщинах с некоторой легкой иронией. При этом он не был заносчив или пренебрежителен, а острое словцо всегда находилось в богатом словарном запасе.       Ближе к вечеру загадочная русская душа Оболенского потребовала чего-нибудь эдакого. Зотов предложил поехать к цыганам. В качестве главного развлечения выступления цыганских хоров предлагало несколько московских ресторанов, но чаще слушатели предпочитали приезжать к ним на дом – в Грузины.       Несмотря на поздний час, гостей уже ожидали. Во двор с лампами в руках высыпали все жители этого немаленького дома. Женщины с распущенными волосами в ярких шалях, мужчины в красных рубахах навыпуск и брюках с лампасами. За их спинами крутились дети и старики. Дорогих гостей провели в главный зал, подали шампанское. Рванулась на волю дикая цыганская песня, понеслась огненным танцем, обожгла дыханием страстным. Заиграли скрытые струны души Оболенского, сама собой навернулась скупая мужская слеза. Кажется, что весь он был сейчас открыт и податлив, с легкостью сыпал рублями смуглым красоткам, кружившимся возле него. В окно смотрела круглая октябрьская луна. А ночь была упоительной и бесконечной.       Сам не помня как, оказался наш герой на сеновале, раскинув руки, упал на ароматное сено, и лежал, вдыхая осеннюю прохладу. Где-то в полудреме видел он Саломею в цыганском платье, соблазнительную и недоступную. И было ему нестерпимо, до боли почти, хорошо.