Не главный герой

      Нельзя сказать, что жизнь Оболенского круто изменилась с этого дня. Он по-прежнему исправно посещал присутствие и старался не тратить деньги попусту. Саломея, каким-то неведомым образом, узнавшая о полученном наследстве, стала выбирать для посещений все более дорогие рестораны и откровенно намекала о том, как же ей жизненно не хватает скромного бриллиантового колье или изумрудной броши, стоящей «сущие пустяки».       Оболенский вообще стал замечать, что в последнее время стал объектом пристального внимания со стороны московского населения. Ежедневные приглашения он даже и читать не успевал, во время прогулок ему постоянно попадались молодые барышни в сопровождении матушек, тетушек и прочих гувернанток. Откровенно говоря, эта назойливость стала утомлять нашего героя, но что поделать, если ты в списке самых завидных женихов Москвы?       А вот у Стивы Облонского случился досадный конфуз – жена застала его в обществе француженки-гувернантки, живущей в их доме. Уже три дня она отказывалась разговаривать с мужем и не выходила из своих комнат. Оболенский смотрел на раздосадованного Стиву, расхаживающего в его гостиной, и думал о его жене. Долли, как обычно все называли Дарью Александровну, не блистала красотой, а многочисленные беременности, переживания и заботы о детях только усугубили дело. Она была худа, лицо казалось бледным и усталым, а в платье и прическе чувствовалось равнодушие и небрежность замужней женщины. Рядом с цветущим и жизнерадостным Стивой это было еще заметнее. И вот теперь этот красивый, ухоженный мужчина не мог найти себе места, переживая о том, как глупо же он попался: - Ведь будто чувствовал! Знал же, что не стоит заводить роман в собственном доме.… Но как же устоять, когда эти глаза, без капли притворства или женских хитростей, смотрят на тебя влюбленно.… Ах, Алексей Аркадьевич, милый мой друг, разве под силу тебе понять меня? Жена стареет, дурнеет, вся жизнь ее заключена в детях, а что же остается делать мужу, полному сил и стремлений? Для души – Надежда Матвеевна, чудный ангел, но ведь мужчина – это не только душа!- Оболенский негромко усмехнулся при этих словах. Стива не раскаивался в своих поступках, ему лишь раздражало то, что привычный мир в его доме нарушен, жена собирается уходить к матери, и он даже не может заставить ее простить себя. - Я написал сестре Анне в Петербург, просил приехать.… Быть может, вам знаком ее муж? Алексей Каренин, весьма видный человек с прекрасной карьерой, немного консервативного склада, но это вовсе не портит его… -Увы, нет, не доводилось... Я редко бываю в Петербурге. - Мне остается надеяться лишь на то, что Анна образумит Долли, она так мила и добра, что способна растопить любое сердце. Все это так отвратительно… Она жена, мать моих детей, но не хочет быть снисходительной к моим маленьким слабостям! Ведь я даю ей полную свободу! Позволяю воспитывать детей, распоряжаться домашним хозяйством по ее усмотрению…       Мир был не совершенен. Жены отказывались прощать интриги мужьям, после хорошо проведенного вечера частенько болела голова, а за осенью следовала морозная зима.       Оболенский распрощался со Стивой и направился на встречу с актрисой. Сегодня он должен был забрать ее после окончания спектакля. Обычно это означало, что девушка будет преувеличенно оживлена и требовательна. Звезде Малого театр не пристало пить не самое изысканное французское шампанское, не закусывая его устрицами, столь дорогими в это время года. Но Алексей всегда вспоминал ее нежную улыбку, ее томный взгляд, а мысль о том, что известная театральная актриса принадлежит только ему, тешила самолюбие. Потому в кармане Оболенского уже была заготовлена коробочка с чудесными рубиновыми сережками, наверняка способными порадовать любую девушку.       Вечер шел по привычному сценарию. Ничто не омрачало действительность, до тех пор, пока Саломея, раскрасневшаяся и не слишком одетая, не подняла бокал в честь очередного своего триумфа. Сережки поблескивали в романтичном свете горящих свечей: - Алексей Аркадьевич, вы так добры ко мне! Мне хочется отплатить вам за все, что вы сделали для меня! Мне хочется подавать вам завтрак в постель по утрам, ожидать вашего прихода из присутствия.… А впрочем, ведь вы вполне можете позволить себе уйти в отставку! Мы могли бы отправиться в путешествие по Италии, Франции, Испании.… Представьте, только представьте меня в чудесной шляпке, в белом платье, гуляющей по улочкам Парижа! Ради вас я даже согласна пойти на то, чтобы бросить театр! Вы так много значите для меня!       На этом месте Алексей закашлялся, подавившись шампанским. Кажется, все начиналось заново, и очередная дама сердца спешила отвоевать себе не только его кусочек, но все целиком, что, мягко скажем, не входило в планы Оболенского. Он неприлично скомкано простился, привел свой костюм в порядок, и выскочил во тьму ноябрьской ночи.       Следующим утром, не успел Оболенский устроиться за своим рабочим столом с крепким ароматным чаем и калачами, в кабинет ворвался Стива: - Друг мой, Алексей Аркадьевич, выручай! Меня к одиннадцати сам вызывает! – и многозначительно замолчал. Под «сам» подразумевался московский генерал-губернатор Долгоруков Владимир Андреевич, удостоиться аудиенции у которого мог далеко не каждый чиновник. – Прошу тебя, встретить сестру мою!       Около одиннадцати часов Оболенский уже стоял на станции Петербургской железной дороги, ожидая прибытие поезда. Он не любил вокзалы. Пассажиры, носильщики, работники сливались в единое пятно. Шум и гам раздражали. Приближение поезда только усилило общую суету, набежали жандармы и встречающие. В этой толпе заметно выделялся светловолосый юноша с надменным видом, облаченный в военный мундир. Оболенский почувствовал к нему неясную неприязнь.       Но вот засвистел пребывающий паровоз, и платформа задрожала, заполнилась дымом. Медленно подтянулись вагоны первого класса. Проводники помогали пассажирам спускаться на платформу. Одной из первых вышла молодая женщина. Миловидная, немного полноватая, со вкусом одетая, она почти ничем не напоминала Стиву, но сразу обратила на себя внимание, начав растерянно оглядываться. Оболенский быстро подошел к даме: - Простите меня, вы Анна, сестра Облонского? Она посмотрела на него, улыбнулась и кивнула. - Что ж, это хорошо, что я смог узнать вас! Я друг Стивы – Алексей Аркадьевич. Мне поручено встретить вас и сопроводить до дома вашего брата. Прошу, пойдемте. – Оболенский предложил женщине руку. - Конечно, но мне нужно проститься с графиней, с которой я вместе ехала. Ее должен встретить сын - Алексей Вронский.       И действительно, из того же вагона, опираясь на руку молодого военного, столь не понравившегося Алексею, выходила маленькая старушка с черными непроницаемыми глазами и завитыми, явно искусственными букольками. - Ну вот, графиня, вы и встретили своего сына, - весело сказала Анна, подходя ближе, - Я же совсем скоро увижу брата и племянников, наши дорожные истории завершились на редкость счастливо. - Я бы, пожалуй, объехала так целый свет! С вами так приятно поговорить, да и помолчать легко. Не волнуйтесь о сыне, с ним все будет хорошо! У Анны Аркадьевны, - сказала графиня, обращаясь к Вронскому, - есть сынок, и она никогда еще с ним не разлучалась и все тоскует, что оставила…       Оболенский смотрел на эту обворожительную женщину, на то, с какой охотой говорит она о своем мальчике, как приветлива со старухой и ее сыном, а сам не мог никак отвязаться от мысли о том, что Каренина должна вот-вот броситься под поезд, а он – спасать ее. Вдруг людская толпа отпрянула от состава и зашумела: - Сторож.… Бросился.… Попал под поезд… Беда-то какая…. Ужасная смерть…       Оболенский сжался и потянул Анну прочь, уводя с вокзала. Уже помогая ей усесться в карету, он увидел, что губы ее дрожат, и она с трудом старается не заплакать. - Дурное предзнаменование, - прошептала женщина. Оболенский не нашел что ответить. Ему было как-то не по себе.