The Forgotten Earring (Забытая Сережка)

Глава 20. Ему почему-то казалось, что все вернулось на круги своя: клиенты, работа, скотч и лежащий у ног город. Нет, конечно, он отдавал себе отчет, что все далеко не нормально, но кто запрещал ему делать вид, что так оно и есть? Каждое утро он вставал с кровати, принимал душ, одевался и укладывал волосы. Он выходил на утреннюю пробежку и даже вернулся к занятиям в спортзале. Он снова находил лазейки в контрактах и улыбался клиентам. Он снова был великолепным Харви Спектором. Вот только эта видимость нормальности, великолепия и самоуверенности была настолько раздражающей, что периодически ему хотелось завыть. Ему опостылели ослепительные улыбки, которые он выдавливал из себя. Его раздражали галстуки и костюмы. Он хотел задушить каждого из своих клиентов. Он хотел быть с ней. Мысль не была новой и оригинальной. Он действительно хотел одного – вернуться в те дни комфорта, нежности и любви, которые они делили лишь на двоих. Вернуться в сладкую иллюзию, рассыпавшуюся на больно ранящие осколки. Черт, он же был великолепным Харви Спектором! Он был обязан блистать, идти по жизни в сшитом на заказ костюме с улыбкой на лице и победой в кармане. Он был обязан держать марку «Пирсон Спектр», привлекать клиентов и приносить фирме прибыль. Он был обязан быть чертовым Харви Спектором! И как же он ненавидел себя за это. Ночной город расцвел миллиардами огней, а он все еще сидел за столом. Фирму давно покинуло большинство персонала, даже Майк и Рейчел оставили свой пост в его кабинете, бросив его в одиночестве. И это было благом, потому что сил быть «лучшим закрывающим сделки Нью-Йорка» у него уже не было. Именно поэтому он сидел, безвольно откинувшись в кресле, всматривался в пейзаж за окном и пил уже далеко не первый бокал скотча. Он ненавидел себя. Ненавидел до зубного скрежета, до пляшущих перед глазами кругов, до бешеного взгляда, которого уже боялись журналисты, активно пытающиеся пронюхать об очередном скандале в «Пирсон Спектр» - новости об аресте Эрика Вудола и Даны Скотт неизбежно потянули за собой слухи об увольнении Донны и её роли во всей этой истории. - Думаешь, выпивка поможет тебе вернуть её? – голос Луиса ворвался в и без того не веселые мысли, прозвучав слишком созвучно им. - Не пошел бы ты к черту, Литт, - устраивать пикировку не хотелось, поэтому посыл прозвучал грубо, но неожиданно принес облегчение. - Думаешь, мне легче, чем тебе? – вопрос прозвучал тихо и как-то грустно, но внутри Харви моментально вспыхнул гнев. - Тебе? – он вскочил с кресла и угрожающе двинулся на Луиса, покачивая почти пустой стакан в руке. – Тебе?! Это все случилось из-за тебя! Только из-за тебя! Я просил, нет, я приказывал тебе не приводить её сюда! Я требовал, чтобы ты ничего ей не рассказывал! Но ты же не можешь сделать хоть что-то, не облажавшись! Я не требовал чего-то сверхестественного, просто…. Но ты даже это смог…. - Не забывай, что это именно Донна спасла наши, в первую очередь твою, задницы от разборок с налоговой полицией! – попытался противостоять напору Харви Литт, и тут же по налившимся кровью глазам давнего соперника понял, что сморозил что-то не то. - Она чуть не умерла! – голос Спектора сорвался, стакан улетел в стену, но после такого неожиданного даже для него самого всплеска, Харви отвернулся к окну, изо всех сил стараясь взять себя в руки. - Ты ведь любишь её, - то ли спросил, то ли просто констатировал факт Литт. - Какая разница, если она ненавидит меня, - дыхание безнадежно сбилось, Харви впервые за долгие годы был так близок к слезам. – Она не хочет меня видеть, не хочет разговаривать, не пускает в палату и не берет трубку. Мы спасли фирму, мы избавились от Скотти и Вудола. «Пирсон Спектр» снова на коне, мы снова зарабатываем миллионы. Но какой в этом смысл, если её нет рядом? - Тогда борись за неё! – подобный совет вызвал злой, пропитанный отчаяньем смех человека, уже утратившего надежду. - Знаешь, что было главным в наших взаимоотношениях на протяжении всех этих лет? – Спектр все же повернулся к собеседнику, отметив, что Луис уже успел устроиться на диване. – Доверие. Я никогда её не обманывал в том, что было между нами. Она всегда знала обо мне все, и это была её главная сила. А я лишил её этого. Обманул в том, в чем она никогда не рассчитывала быть обманутой. К сожалению, это была истинная правда, так нелогично прорвавшаяся в разговоре «по душам» с человеком, которого Харви мог меньше всего представить в виде жилетки для скупых мужских слез. Но как бы то ни было, а Луис действительно понимал больше Майка и Джессики. Может, потому что слишком хорошо знал Донну, а может, потому что тоже любил её. Чуть иначе, но все же любил и очень хотел видеть счастливой. - Тогда докажи, что она не права, и ты не тот «заносчивый, думающий только о своей чертовой карьере лгун», которым она тебя считает, - непривычно жестко потребовал Литт. – Докажи, что ты обманывал её не ради фирмы. Добейся её прощения не потому, что иначе Джессика и фирма проиграет информационную войну за нашу репутацию, а потому что действительно хочешь быть с ней рядом. Докажи, что те недели, что вы провели вместе, были правдой, а не искусной игрой ради очередного выигрыша. - Эти дни были лучшим, что случалось со мной за очень долгое время, - тихо признался Харви и снова отвернулся к окну, наблюдая за тем, как звезды на предрассветном небе становятся бледнее. - Просто докажи, что ты все еще тот человек, которого она любит, - улыбнулся Литт, направляясь к выходу из кабинета. – А она любит, хотя я так и не смог понять, за что можно полюбить такого самовлюбленного болвана. Рассвет занимался медленно, лениво расползался по так и не уснувшим улицам, разгоняя сумрак и подгоняя жителей не спящего города. Впервые за последние дни Харви Спектр смог ощутить себя живым и готовым бороться за то, что действительно было важно. *** - Ты уверена, что не хочешь его видеть? Вопрос вызывал уже даже не раздражение, ненависть. Нет, она не хотела его видеть. Не хотела его слышать. Не хотела даже знать то, как он и чем занимается. Но ей неизменно приходилось узнавать об этом. Отправляя ей очередной букет цветов, Джессика неизменно вкладывала записку с теплыми пожеланиями скорейшего выздоровления и обязательной припиской: «Возвращайся скорее. Он просто невыносим, когда тебя нет рядом». Рейчел, навещающая её каждый день, неизменно вставляла несколько реплик о том, насколько более замкнутым, хмурым и озлобленным на весь белый свет выглядит именной партнер «Пирсон Спектр». Доктор Монтгомери считала своим долгом упомянуть на каждом осмотре, что мистер Спектр звонит ей несколько раз в день, чтобы узнать, что с Донной и малышами все хорошо, и не забывала отметить, что его голос звучит устало и изможденно. Даже Майк подключился к марафону, вскользь упомянув о том, что Харви чуть не порвал своего секретаря на мелкие кусочки, когда тот посмел напомнить ему о необходимости восьмичасового сна. Теперь к армии миротворцев присоединился и Луис. - Вот от тебя я подобного заявления ожидала меньше всего, - раздражение прорвалось хмурой усмешкой, но Литт не повел бровью, продолжая стоять на своем. - Это слишком даже для женщины на двадцатой неделе беременности, - Луис произнес фразу с такой убежденностью, словно сам когда-то испытал на себе все тяготы подобного состояния. – Ты должна понимать, что когда-нибудь поговорить вам все же придется. Ты не можешь избегать его вечно! - Почему же? – Донна пожала плечами. – Не думаю, что это будет очень сложно. - Ты просто невыносима! – покачал головой Луис. – Почему ты так упорно не хочешь хотя бы выслушать его?! - Потому что он упрямый, эгоистичный, самовлюбленный нахал, который воспользовался положением, чтобы спасти честь фирмы! – Донна даже повысила голос, чего чаще всего делать себе не позволяла. – Я абсолютно уверена в том, что он думал лишь о своей дорогой карьере, когда разыгрывал весь этот спектакль. Харви просто спасал свою задницу! Он буквально растоптал меня, воспользовался ситуацией, насмехался надо мной, разыгрывая дешевый спектакль, а я даже не знала, что играю какую-то роль в паршивой мыльной опере! Он… - Он любил тебя! – взорвался Литт и присел на край кровати, сцепив руки в замок и твердо глядя в широко распахнутые глаза подруги. – Мы все прекрасно знаем, что он тебя любит и всегда любил, потому что так грамотно расстраивать твою личную жизнь, оберегать тебя и ограждать от любых посягательств со стороны – это не просто попытка иметь лучшего секретаря в Нью-Йорке. Нет, чертов Харви Спектр всегда любил тебя, но так как он не просто самовлюбленный нахал и непроходимый тупица, а еще и первостатейный трус во всем, что касается сердца, то он сделал то, что он умеет делать лучше всего – воспользовался ситуацией. - Воспользовался ситуацией?! - Вот именно! – уверенно продолжил Луис. - У него появилась возможность пропустить период объяснений, взаимных обвинений и попыток избежать твоего гнева, и он ей воспользовался. Не пришлось объясняться в чувствах, делать тебе предложение и выслушать твои истерики. - Истерики?! - А ты бы смогла обойтись без них? – Луис удивленно приподнял бровь, хотя понимал, что серьезно рискует переборщить с шоковой терапией. Донна могла от язвительных комментариев и остроумных пикировок, на которые у неё уже не осталось слов, перейти к рукоприкладству. – Ты любишь его и любила на протяжении скольки? Десяти? Двенадцати лет? А может еще дольше? И все это время ты умудрялась держать себя в руках, быть прекрасной, невероятной, но недоступной, особенно для Спектора. Ты – Богиня, Донна, и Харви как никто другой знает это. К тому после той размолвки в офисе… Он не был уверен, что вообще когда-то сможет добиться твоего прощения. И поверь, то время, когда о тебе ничего не было известно… Это был первостатейный кошмар. - Он не должен был так поступать, - в глазах Донны сверкнули слезы, и она отвернулась. - Он любит тебя, - вздохнул Луис и поднялся, - а ты любишь его. И каждый из вас сейчас несчастен. Подумай над этим, потому что драма хороша на сцене, а жизни… В жизни нет счастливых финалов, есть просто моменты, которые нужно прожить так, чтобы не хотелось крикнуть стоп и повторить сцену. Литт ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь в палату и оставив Донну в раздумьях. Слова старого друга все еще звенели в ушах, не давая спокойно уснуть. Решение не видеться с Харви далось тяжело, но в большинстве своем оно было вызвано влиянием момента, той сумятицей, что творилась в душе, болью, от осознания самого факта такого бездушного обмана. Да, она задумывалась над причинами поступка Харви, но упрямо стояла на версии о спасении фирмы, даже не рассматривая варианта, что Спектр все же любит её. Просто так было легче. Легче ненавидеть, обижаться и плакать, жалеть себя, оставаться сильной и рассчитывать только на себя. Потому что Донне, как и Харви, каждую ночь снились те дни, когда они жили вместе. Ласковые прикосновения, смех и поцелуи, объятья и нежные прикосновения к оголенной коже. И от этих воспоминаний, снов и пробуждающихся желаний становилось нестерпимо больно. Решение пришло внезапно, но принесло несказанное облегчение вконец измученному сознанию. Она сделает это, а потом… А потом её никто не посмеет упрекнуть в трусости. Донна Роберта Полсен всегда умела быть сильной и смелой и ничего не сможет это изменить. *** Изъяны в его логике видел не только Майк, но и сам Харви, но от решения о покупке новой квартиры – не холодного, но впечатляющего пентхауса, а настоящей квартиры в престижной высотке на Риверсайд, идеально подходящей для семейных пар с детьми – не отступил. Возможно этим жестом он хотел доказать Донне и самому себе, что он уже не тот Харви Спектр, которым был каких-то полгода назад. Возможно, он просто трусил, боясь перейти к более серьезным и не ставящим во главу угла его счет в банке вопросам. Именно поэтому сейчас он стоял посреди залитой солнечным светом гостиной, наслаждаясь удивительной атмосферой покоя и уюта, царившей в комнате. В каждой детали этой квартиры на тридцать пятом этаже ощущалась классическая элегантность, пространство дышало свободой и теплом, из окон открывался потрясающий вид на океан, а детская словно замерла в ожидании появления своих маленьких обитателей. Харви буквально видел Донну, сидящую на бежевом диване в окружении коричневых подушек, слышал её смех, доносящийся из спальни, выдержанной в серебристых тонах, он даже был готов поклясться, что чувствует аромат её любимых духов, которые ассоциировались у него только с одной женщиной – любимой и единственной на всем белом свете. - Ты прав, здесь намного уютнее, чем в той стерильной коробке, которую ты привык называть домом. Слова, интонация, голос – чуть насмешливые и в тоже время безумно нужные, привычные – заставили вздрогнуть, но уже в следующую минуту губы Харви расплылись в улыбке. Если это были галлюцинации, он был рад им. - Я просто попросил риелтора найти квартиру, которую бы полюбила ты. - Что ж, она неплохо справилась с задачей, - Донна опустилась на барный стул, проклиная свою собственную слабость, хотя совсем недавно ей казалось, что она вообще никогда не сможет встать с больничной койки. Что ж, иногда для выздоровления не хватает лишь достаточного стимула, а у Донны такой стимул был. - Он, - поправил Харви, все еще боясь поверить, что призрачное видение нереально. Повисла тишина. Солнечные лучи играли в рыжих волосах, высекая из них искры, и Харви доставляло удовольствие наблюдать за этой игрой света, пока Донна задумчиво смотрела в окно на водную гладь. Она казалась усталой, но умиротворенной, округлившийся живот укрывали складки темно-синего платья, выгодно подчеркивающего потяжелевшую грудь. Ему до мучительной дрожи в пальцах хотелось прикоснуться к ней, обнять, спрятать лицо в облаке волос, вдохнуть потрясающий аромат, исходящий от её кожи. Но он просто стоял и смотрел, не в силах вымолвить хоть слово. - Я, наверное, никогда не смогу ответить на вопрос наших дочерей, когда я полюбила тебя, - голос Донны не разрушил сказочного наваждения, лишь вплелся в него недостающей нитью. – Наверное, я всегда любила тебя. Даже в тот день, в баре, когда мы впервые заговорили, я уже знала, что люблю тебя. Нет, не того самодовольного, но безусловно талантливого сукина сына, которым ты был и остаешься, а того обаятельного, ранимого, всегда готового прийти на помощь, но не желающего выставлять на показ лучшие стороны своей души человека, которым ты позволял себе иногда быть. Однажды, я даже позволила себе думать, что ты тоже любишь меня, но ведь честность – одна из твоих главных черт, Харви? - Ты знаешь, почему я делал все, что делал, Донна, - слова казались неправильными, но взгляд Харви молил о понимании. - Ты никогда не давал мне даже повода усомниться в твоих чувствах ко мне, - женщина безразлично пожала плечами, не отрывая взгляда от окна. - Мне казалось, что тебе достаточно того, что между нами было, - в голосе Харви была мольба, и Донна, откликнувшись на неё, встретилась с ним взглядом. - А если нет? – вопрос был настолько наболевшим, истерзавшим не только её сердце, но и душу, что вылетел непроизвольно. – Что, если мне было недостаточно того, что мы имели? Что, если бы не было той ночи? Если бы я не забеременела? Он не мог ответить. Мысли разбегались, а зеленые глаза требовали ответа. И он почти струсил, почти поддался желанию промолчать. - Я люблю тебя! – впервые за двенадцать лет их знакомства и работы бок о бок он признал горькую правду. – Я влюбился в тебя в тот день, когда ты подошла ко мне в баре, предупредив о Форстмане. Я понял, что не могу существовать отдельно от тебя, когда уволился из офиса окружного прокурора. На следующее утро я так испугался, что все испорчу, что предпочел видеть тебя на месте моего секретаря, не имея возможности прикоснуться к тебе, но всегда зная, что ты рядом. Я годами наслаждался твоим смехом, ласкающими взглядами и чуть снисходительными улыбками, потому что свято уверил себя самого в том, что «большее» мне недоступно, что оно только испортит, уничтожит то, что у нас уже есть. Я не мог потерять тебя, Донна. Не мог позволить собственному эгоизму, отвратительному характеру и абсолютному неумению строить отношения разбить тот союз, в котором я чувствовал полное умиротворение. Снова повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым, словно он пробежал несколько миль, дыханием Харви. - Те дни… - Донна сглотнула ком, подкативший к горлу. – Я засыпала рядом с тобой, просыпалась с рассветом и наблюдала, как ты улыбаешься во сне, чувствовала твои руки на своих плечах и забывала обо всем. Мне впервые казалось, что мы действительно счастливы… - Донна, мне действительно жаль… - заготовленные слова извинения застряли в горле, натолкнувшись на подернутый подступающими слезами, смешанными с резко вспыхнувшими гневными искорками, взгляд. - О чем именно ты жалеешь, Харви Спектр? Он давно не чувствовал себя таким беспомощным. Он прошел через десятки уголовных дел, не раз выступал и выигрывал в суде и в тяжелейших переговорах. Он всегда умел находить слова, искусно играл фактами и чувствами, и только сражения с Донной он проигрывал всегда. Однако, решение пришло к нему совсем неожиданно. Да, он действительно жалел о многом, но совсем не о том, о чем думала Донна. Он медленно, боясь спугнуть хрупкое равновесие, сделал несколько шагов к сидевшей около барной стойки женщине. Не отпуская её взгляда, он наклонился и невесомо коснулся её подрагивающих губ. - Я жалею о том, что потерял тебя, - еще одно невесомое прикосновение, - я жалею, что заставил тебя уйти, хотя больше всего хотел заключить тебя в объятья и потребовать еще одну, нет, десятки тех ночей, правды о которой ты меня лишила. Я жалею о том, что струсил и повел себя как самый настоящий болван. Я могу оправдывать себя множеством вещей, страхом снова лишиться тебя, неуверенностью в твоих чувствах ко мне, банальным нежеланием идти по сложному, но правильному пути. Я могу говорить множество вещей, но на самом деле я сожалею о том, что в то утро, когда моя голова была настолько гудящей, что я едва помнил собственное имя, я не сделал этого. Прикосновение губ стало более обжигающим, чуть более страстным, но Харви не торопился. Медленно раздвигая границы дозволенного, он не торопясь наслаждался вкусом её губ, сбившемся дыханием и участившимся пульсом – одним на двоих. - Я сожалею только о том, что за все двенадцать лет, рискуя и выигрывая каждый день, я так и не рискнул сказать тебе, что люблю тебя. Вымолвить хоть что-то вразумительное у Донны просто не вышло, но за неё все сказали блестящие от слез глаза. Одного её взгляда, пронзительно нежного, наполненного любовью и сказочным ожиданием чуда. И словно в ответ на это ожидание Харви почувствовал как живот Донны под его ладонью, содрогнулся от удара. Расширившимися от ужаса и удивления глазами, он посмотрел сначала на собственную руку, все еще лежащую на округлившемся животе будущей матери, а затем встретился со смеющимся и светящимся неземным светом лицом Донны. - Это… - Кажется, они выслушали сторону защиты и вынесли оправдательный приговор, - Донна ласково улыбнулась и прикоснулась к щеке Харви ладонью. – Я люблю тебя, Харви Спектр. И очень надеюсь, что больше никогда не пожалею об этом. В ответ Харви лишь сильнее сжал в кармане ту самую забытую Донной в номере отеля сережку. Главное, что они смогли произнести самые тяжелые слова в своей жизни, а со всем остальным они справятся, ведь не зря их талисманом стали сережки с изумрудом – камнем матерей и домашнего очага, дарующим уют и умиротворение. А ведь именно этого им так долго и не хватало.