Черный дракон.

Из-за постоянного времяпровождения в камере я не знал, сколько времени прошло. Вроде бы минуты ползли, точно медлительные улитки, а вроде незаметно пролетали часы. От постоянной бессонницы мне уже начало казаться, что время слилось в один непрерывный день, который не закончится никогда. Меня вечно кидало в дрему, но тут же я встряхивался, отгоняя такие пленительные отголоски сна. Ослаб я как физически, так и морально. То и дело со мной проводили время сокамерники, сменяя друг друга, и все, в основном, спали, потому что делать в камере десять на десять шагов было абсолютно нечего. Они либо дремали, либо разговаривали обо всем, что шло на ум, а я разбавлял эти пустые разговоры своими рассказами. Но, когда спали все, я пытался дозваться свое Эго, которое почему-то практически не отвечало. Он будто впал в оцепенение после того, как я попал в это место, поэтому по нескольку часов я проводил в медитациях, пытаясь дозваться его и при этом здорово экономя силы. В своем подсознании я подолгу сидел около него в пустоте, иногда прохаживался мимо, но тот так же неподвижно висел в черной пустоте, изредка выдыхая в темную воду светлые пузырьки, похожие на капли ртути. И вот, в какой-то день своего пребывания в камере, я понял, что такая его слабая активность связана с тем, что я сам был подавлен душевно. Ему не хватало сил для поддержания его деятельности как защитника моего тела и сознания. Именно тогда я встал перед ним, вглядевшись в его бледное вострое лицо. Черные тонкие полоски на его подбородке и тонких губах походили на швы, обезображивающие его лицо до неузнаваемости. Ядовитыми когтями они впивались в его лицо, свои темные щупальца тянули смоляные пряди волос, в которых утопала белизна трех светлых полос, подавленная густым аспидным мраком окружения. Брови в болезненной судороге сходились над переносицей, напуская еще больше теней на морщины под глазами. Я положил руку на грудь, а затем вдавил пальцы в кожу. Где-то там, под грудной клеткой, закололо жаркое тепло, и я выудил оттуда прилипший, точно смола, желтый огонек, переливающийся золотыми и багровыми всполохами. Посмотрев на него какие-то мгновения, я вдавил пальцы в грудь Эго, почти втирая в него этот огонек. Сначала с ним ничего не происходило, затем лицо его скривилось в болезненной судороге, после чего он тяжко вздохнул и открыл глаза, недовольно глянув на меня. — Что ты до меня докопался, Ящерка? — проворчал он, разминая плечи, точно после долгого сна. Я лишь устало улыбнулся, выползая из оков собственного подсознания и протирая глаза. Вокруг стояла такая же тишина что и раньше, все спали, согревшись около меня, хотя я уже не так сильно пылал жаром, как в первый день. Казалось, что от этой бессонницы я стал несколько слабее, усох, можно так сказать. Но, в прочем, на ноги я еще мог подниматься и разминался каждые три или четыре часа, как я предполагал, чтобы не потерять форму. Кормили всех всего два раза в день, да и то скудно, а меня, казалось, вообще не замечали, даром, что приносили воду раз в день, а то и вообще забывали. Хотели сморить меня до истощения, чтобы я не смог даже двигаться от слабости. Но самоотверженные сокамерники помогали кто чем мог. В один день, сразу перед утром, когда меня поведут на пытку перед отцом, в камеру зашли двое солдат. Повстанцы выволокли меня из темницы, а затем избили в том же коридоре. Пинали в живот и ребра, выламывали руку, пытались задушить — я все стерпел. — Смотреть на него тошно, — в конце усмехнулся один, стискивая сухие пальцы у меня на горле, на котором уже темнели пятна синяков. — Таким заморышем стал. — Жаль, что убивать запретили, хоть бы не мучился, — согласился с ним второй, пинком в живот выгоняя воздух из легких. — Чтоб ты подох, королевская шлюха. От боли живот скрутил резкий спазм, и меня едва не вывернуло прямо ему под ноги, хотя рвать было нечем, разве что по горлу пополз горький комок желчи. Мужчина в отвращении скривил губы, наступив на мою ладонь и прижав ее к полу, от чего пальцы взорвались ноющей болью. — Не вздумай блевать на меня, сука, — прорычал он, присев передо мной и влепив пощечину, от которой перед глазами померк скудный свет факелов. — Ладно, оставь его, ему через пару часов на свидание с господином, — усмехнулся другой, одной рукой подхватывая меня под руку, а второй вцепившись в мой бок, натягивая кожу и бередя старые раны. Первый подхватил меня под ноги, и оба втащили меня обратно в камеру, не особо церемонясь и бросив меня прямо так, как освежеванную тушу. Я прокатился к стене, отбив все бока и заработав мигрень. Обрубок плеча снова завыл режущей болью, рана открылась, и сквозь грязный слой марли потекла свежая кровь, пропитывая ткань насквозь. Напоследок один из солдат носком ботинка шаркнул по моей щеке, от чего во рту появился металлический привкус и тупая боль. Стальная дверь глухо хлопнула, загрохотал засов, и в камере вновь воцарилась тишина, заглушаемая только редким стуком капель воды где-то в углу. Глухо застонав, я сжал зубы и подтянул колени к животу, заходясь в тихом скулении. Боль была нестерпимой, сил совсем не оставалось, а впасть в спасительное небытие бессознательности не вышло бы ну никак — сразу начнут мучить кошмары. Эго, найдя в себе последние крохи сил, остановил кровотечение, отчего кровь на бинтах тут же стала аспидной, точно чернила. Кто-то осторожно погладил меня по голове, где-то совсем близко раздался тихий жалобный всхлип. Холодные пальцы аккуратно, едва ли не трепетно, касались ссадин на лице и спекшейся корки кривого пореза над бровью. — В-ваше высочество, — едва душила в себе рыдания Софи, не зная, как лучше придвинуться ко мне, чтобы не сделать еще больнее, чем есть сейчас. Ее трясущийся голос рассердил меня. Еще не время мне помирать и оплакивать меня рано. Переборов очередной приступ боли, я крепко оперся о землю локтем и сел, едва не завалившись на бок. В глазах зарябило, а в животе вновь свернулся колючий жесткий комок, грозивший вытечь остатками мерзкой желчи в смеси с кровью. Переборов новый рвотный позыв, не утихающий от боли, я глубоко вздохнул, причем воздух со странным сипением ворвался в иссушенное горло. Странное чувство опустошения, обреченности появилось еще с того самого мгновения, когда меня только схватили за руку, выволакивая из холодной темной камеры. Так страшно и тревожно, не чувствуешь уверенности, что сможешь сбежать, спастись из этого места. Страшно от осознания, что эти стены станут последним, что ты увидишь. Содрогнувшись от судороги, пробившей все тело, я осмотрел израненные ноги. А смогу ли я вообще бежать? Тело настолько ослабело от голодовки, бессонницы и избиений, что я едва мог шевелиться. Даже если Ами что-то придумает, то я вряд ли даже смогу встать на ноги. Глянув на сокамерников, которые все повставали с мест, смотря на меня, я заметил, что они были сильно взволнованны моим видом. И тут я разозлился на самого себя. Как же так получается? Я здесь совсем недавно, а уже раскис через несколько дней после попадания сюда. А эти добрейшие люди провели тут уже, скорее всего, больше месяца, а до сих пор держатся молодцом и даже успевают друг другу помогать. Я наклонился вперед, пальцами уцепившись за крупный выступающий стык плиты на полу и, сохраняя равновесие, подтянулся и медленно поднялся. В глазах едва не потемнело от головокружения, но я успел схватиться за плечо подскочившего Харима, не облокачиваясь на него, но стараясь поймать центр тяжести. — Мой господин, лучше поберегите силы, — испугался он, упершись своими тонкими ручонками в мою грудь, и попытался усадить на место, но не смог даже сдвинуть меня. Я мягко отстранил его от себя, обхватив рукой другой бок, этим сохраняя равновесие, и пару раз нагнулся в стороны, разминая затекшую спину. Сокамерники непонимающе смотрели на меня, пока я снова не обернулся к ним. — Что Вы делаете? — Что я делаю? — переспросил я у них, удивленно вскинув брови. — Неужто непонятно — я собираюсь бежать отсюда. Увы, но я не могу взять вас с собой, так что дождитесь, и я приду за вами. — Мой господин, — отозвался Арил, тоже встав, и проковылял ко мне на своих слабых ногах. Он схватил меня за плечи своими слабыми руками и долго вглядываясь мне в глаза. Я не двигался, ожидая, что он что-то скажет, но пока он молчал. Хотя затем опустил глаза и, вздохнув, смочил губы. — Я понимаю, что от моих слов вообще ничего не зависит, да и никакой силой они не обладают, но… я благословляю Вас на этот побег. Всевидящий Нидхегг будет сопровождать Вас. Я какое-то время тоже смотрел ему в глаза, а затем осторожно похлопал по худющему плечу. Я даже не мог сказать ему что-либо в ответ, настолько я ему был благодарен. Закивав, я только прикусил губу. — Твои слова дороги для меня, — наконец я нашелся, что ответить. Арил только улыбнулся в ответ иссохшими тонкими губами. — Спасибо вам за все. *** И вот настал тот самый час. Никто не спал, все сидели рядом со мной, всячески отвлекая от предстоящей боли, пытались меня развеселить. Я поддавался им, изредка посмеивался, чтобы не привлекать внимания у соседних камер, где еще спали люди. Даже старик Берк проснулся, сев и завернувшись в своей тряпичной куче. Он смотрел на меня не то с подозрением, не то с жалостью, хмурил кустистые брови и поджимал губы, прячущиеся за взлохмаченной густой бородой. Но вот раздался скрежет и грохот стального засова, дверь распахнулась, и вошли трое, волоча за собой длинную цепь, на каждом метре которой были приварены кандалы. Двое из них подхватили меня, потащив за собой, а третий подрывал с мест моих сокамерников, тут же заключая их руки в кандалы. — Быстрее, суки, — крикнул он, дернув за цепь и выводя всех следом за собой. Мне же на шею накинули две петли, придерживая с обеих сторон, а в глазах тут же потемнело, когда их закрыли жесткой холщовой тканью, жестко затянув узел на затылке, и такие тиски больно сдавили рану на глазу, от чего я зашипел сквозь зубы. — Ага, не нравится? Меня толкнули вперед, при этом придерживая за веревку, перетягивающую руку и пояс, будто вели собаку под шлейку. Я совершенно не видел, куда мы идем, возможно, чтобы я потом не знал, куда бежать, если вдруг вообще сбегу. Но я запоминал повороты по ходу того, как шел. Так мы шли пару минут, я терпел, когда мне в спину больно тыкали чем-то твердым и острым, старался не отставать, и вот мы остановились. Я слепо повертел головой, пока не услышал прямо перед собой скрежет засова, а затем меня снова ткнули в спину, толкая вперед. Сердце бешено колотилось в груди, я не знал, что сейчас случится, но было все же страшно. Какие пытки для меня уготованы? Зачем с нами идут мои сокамерники, и что с ними будут делать? Придет ли Ами, или ее не допустят? Последнее меня волновало больше всего. Меня куда-то подвели, а затем, скребнув острым концом по спине, толстую веревку на руке поддели крюком, почти подвесив меня над землей, от чего ноги едва касались пола, а рука нещадно завыла от натянутости. Невдалеке загремели цепи, затопали ногами, а затем Повстанцы, приведшие нас сюда, ушли, оставив после себя лишь тишину. Сразу же раздались тихие шаги где-то неподалеку, человек прошел совсем рядом от меня. — Вот видите, Ваше Величество, — раздался голос Ноа впереди. Я поднял голову, все так же слепо смотря вперед. Значит, он уже вышел на линию с отцом. Интересно, видит ли он меня? — Я сдержу свое слово и буду резать по одному, после каждого Вашего отказа в подчинении. Меня напугали его слова — неужели он правда убьет всех? От осознания этой жуткой истины у меня тяжело забилось сердце, а от волнения даже забылась ноющая боль в теле. Я завертел головой в надежде, что смогу сбросить повязку с глаз, и тут прямо передо мной раздались шаги, явно приближающиеся ко мне. — Ты уже хочешь увидеть папочку, тварь? — спросил он, оттянув холщовую повязку вверх и исцарапав воспаленную рану жесткой тканью. А Ноа говорил громко, чтобы услышал мой отец, и улыбался, глядя мне в глаза. — С удовольствием посмотрю на его реакцию, когда он увидит своего побитого калеку. Он снова отошел от меня, направляясь к высокому прямоугольному зеркалу, в котором я заметил отражение своего отца. Передо мной была небольшая часть темной комнаты, освещенная светом закатного солнца из окна у самого потолка. Отвыкший от света, я сначала зажмурился, отвернувшись, а затем снова поднял голову, увидев перед собой сокамерников, которые за кандалы были подвешены к длинной стальной рее, рядом с которой стояло само зеркало, повернутое ко мне полу боком, так что было видно всех, кто находился в том краю комнаты. Рядом с самим зеркалом, вне поля его видимости, стоял Гофер, держа в руках саблю, скрытую в ножнах. Где-то в другом конце комнаты я уловил движение. Незаметно глянув туда, я увидел Ами, стоящую около стены. Она едва заметно кивнула мне, давая знать, что все уже продумала, а затем пошла дальше, продвигаясь вдоль стены. — Ну что, Джейкоб, — вдруг заговорил Ноа, не смотря в зеркало, но вслушиваясь в ответ короля, а сам смотрел на меня изучающим взглядом, точно на животное в зоопарке. — Так и не соглашаешься принять мое предложение? — Нет, — только и раздался короткий ответ, после чего темные брови мужчины взметнулись вверх, будто его этот ответ совсем не удивил. Повернувшись к одному из солдат, он кивнул ему. Тот схватил со стола длинный узкий нож и подошел к Берку. Я с ужасом смотрел, как мужчина хватает старика за редкие лохматые волосы на затылке, а затем вонзает лезвие ему прямо в глотку, не убив мужчину сразу на месте, но оставив его истекать кровью. А Ноа, как ни в чем не бывало, развернулся, несколько брезгливо глянув на бьющегося в предсмертных судорогах мужчину. Посмотрев в зеркало, он, наконец, заговорил снова. — Уговор остается прежним — по одному человеку за отказ, — тут я буквально возненавидел этого Ноа всей душой. Зачем он это делает? Зачем ему эта власть? — Откажешься от своего народа так же, как отказался от них сейчас? Как отказался от меня, когда я просил у тебя помощи? — Драконы более разумны, чем ты, Ноа, — тут же ответил отец, а брови его хмуро сошлись на переносице. — То, что случилось с твоей семьей, было просто недоразумением… — Недоразумением? — повысил голос Зерайн, подходя к солдату и вынимая нож из его рук. Схватив за волосы Софи, он одним резким движением перерезал ей глотку, а затем замахнулся снизу и всадил нож ей в живот, приняв ответ короля за очередной отказ. Я ужаснулся тому, какими глазами женщина уставилась на меня, когда по ее подбородку и шее потекла кровь, а длинные обрывки одежды пропитались кровью с живота. Но еще больше я испугался за Арила, который в немом ужасе смотрел на смерть матери. Я знаю, это было тяжело для него, даже тяжелее, чем мне. А мужчина продолжал, перейдя к парню и, схватив его за горло, стиснул пальцы на глотке. — Недоразумение, что дракон спалил наш дом дотла вместе со всеми, кто там был? Они безумные чудовища, не щадящие никого. Им нет места в этом мире. С этими словами он воткнул нож в сердце Арила, повернув лезвие так, что только плоть затрещала. Юноша выгнулся, безмолвно открыв рот, а затем обмяк еще в его руках, судорожно задергавшись и замерев. Остался только Харим, который совершенно потерянно смотрел на трупы сокамерников. Лицо его исказила застывшая гримаса ужаса, которая не изменилась даже тогда, когда Ноа схватил его за бинты, содрав их и обнажив вид на ужасную зияющую дыру в месте, где раньше был глаз. — Еще раз спрошу — да или нет? От твоего ответа зависят жизни, — предупредил он, приставив нож к горлу юноши. Тот переменился в лице, озлобленно затрясся и замотал головой, глядя в зеркало. Я видел, как отец посмотрел на Харима, а затем, вздохнув, опустил глаза, покачав головой. — Нет, — снова раздалось одно и то же слово. А я с ужасом смотрел, как острое окровавленное лезвие скользит по горлу мальчишки, ровно срезая пласт плоти. Юноша в немом крике раскрыл рот, сипло выдохнул, а затем глаза его закатились, и он так же обвис в кандалах, истекая кровью, но уже не шевелясь. Ноа стоял ко мне спиной, но он явно не отрывал взгляда от умерщвленного тела, смотря на текущую по коже кровь, которая лилась уже не толчками, а медленно стынущим ручейком, с тихим плеском капая на пол. — Надеюсь, это был твой последний отказ, — вдруг произнес он, оборачиваясь ко мне и сверля обычным мертвенно-холодным взглядом. И темнота, и злоба его глаз были для меня, как ледяная черная трясина, медленно затягивающая в свои глубины сознание, парализующее его, как токсичный яд. — Будет не слишком приятно, если ты своими словами погубишь своего же отпрыска. Он кивнул солдатам, стоящим позади меня, и те стянули меня с крюка, подтащив к своему господину. Получив тычок ногой в спину, я упал на колени, расцарапав кожу до крови. Подняв голову, я встретился взглядом с отцом. Он заметно вздрогнул, увидев меня, ледяной холод пропал из его глаз, сменившись беспокойством, но очень скоро он оправился, переведя разъяренный взгляд на Ноа. — Вздумал шантажировать меня, используя моего же сына? — громом разнесся по комнате его голос. — Я ни за что не буду помогать тебе. — О нет, подожди, — остановил его мужчина, поманив пальцем Ами. — Проклинать ты будешь не меня, Джейкоб. Девушка встала подле него, белая, словно мел, застыв перед королем. А Ноа забрал саблю из рук Гофера, тут же протягивая ее девушке. — Моя дорогая Ами, — обратился он к девушке приторно ласково, почти отвратительно, но голос его пробуждал в душе такой ужас, что она тут же взяла оружие, держа его трясущимися руками и едва ли не роняя. — Я предоставлю тебе шанс показать себя в деле. Не зря ведь мы с тобой так упорно тренировались, не так ли? Та ничего не ответила, даже не подала признаков, что услышала его, а только развернулась ко мне, смотря на меня напуганными глазами. Ноа следил за ней, а затем склонился к ее уху, не сводя с меня глаз. — Я слышал весь ваш разговор там, в камере, — неожиданно прошипел он ей на ухо, от чего Ами так и побелела, когда поверх ее рук легли ладони мужчины, сдерживая саблю в трясущихся руках. — Думали, я настолько глуп? Я же знаю, что вы хорошие друзья, что вы любите друг друга, почти как брат и сестра. Ноа улыбнулся своей змеиной улыбкой, почти касаясь щекой белого виска девушки. — Давай договоримся: если ты сейчас лишишь его головы, то я прощу тебя и сделаю вид, что ничего этого не было, — он какие-то секунды следил за трясущимися пальцами Ами, а затем раздался едва слышимый голос девушки. — Нет, — дрожащими губами ответила она, разжав пальцы, и сабля со звоном упала на пол, оглушив меня этим пронзительным звуком. Я глядел в ее глаза, на которые наворачивались слезы, и мысленно прощал ей абсолютно все. Почти выскользнув из его рук, она отступила в сторону, в немом гневе прошивая его взглядом горящих фиалковых глаз. Ноа вздохнул и наклонился, вновь подняв оружие. — Позже я обязательно накажу тебя за это, — он прижал лезвие сабли к моей шее и снова повернулся к зеркалу. — А я тебя предупреждал — винить ты будешь себя, а не меня. И он замахнулся, смотря на меня в безмолвном, но таком диком торжестве. С тихим свистом плоское тонкое лезвие скользнуло по воздуху, серебряной вспышкой осветив воздух, и молнией метнулось к моей шее. И тут же раздался глухой звон, когда лезвие наткнулось на жесткую, словно камень, плоть. Пробив лишь тонкий слой кожи, сабля застряла в окаменевшей шее, не прорезав ее дальше, чем на миллиметр. Удивленно вскинув брови, Ноа смотрел на меня, как на какую-то шутку природы. Как никогда я был рад помощи Эго, который так вовремя нашел в себе силы загустить черную кровь настолько, что она стала твердой, как древесина дуба. Лезвие не пробило ее, а только рассекло кожу. Мужчина только недоуменно уставился на меня, как вдруг это непонимающее молчание нарушил треск, и Ноа вместе с Гофером и остальными солдатами замерли на месте, будто окаменевшие изваяния. Тут же веревки, стягивавшие мое тело и не дававшие подняться со стула, лопнули, обвиснув на ногах и попадав на пол. В мгновение ока рядом со мной оказалась Ами, помогая мне подняться и совсем не смотря в сторону застывшего мужчины, который даже не пошевелился, чтобы остановить ее. — Быстрее, времени мало, — чуть ли не воскликнула она, схватив меня за руку и пробежав мимо опустевшего зеркала в дальний угол, где была дверь выхода. Не помню, сколько поворотов мы преодолели, пробегая по коридору, освещенному ярким белым светом из узких окошек у самого потолка. Но вот в конце коридора показалась невысокая лестница и на ее вершине деревянные тяжелые двери. Наотмашь махнув рукой, Ами заставила ворота разлететься в щепки, выбегая вместе со мной на улицу. Побежав по холодному снегу, я тут же почувствовал, как начало коченеть тело, в особенности ноги. Сама крепость, точно темный кусок монолита, стояла скалой посреди густого сосняка, разросшегося на каменистых холмах. Девушка повела меня к стоящим неподалеку стойлам, где очень кстати для нас были привязаны лошади, и периодически поторапливала меня, потому что со стен послышался протяжный гудок сигнального рожка. Из других ходов в замке и стенах к нам побежали солдаты, тут же увидев нас. Пока Ами наскоро отвязывала узду лошади от стойки, я, едва подтягиваясь на одной руке, взобрался в седло, смотря на быстро приближающихся солдат. Девушка перекинула уздечку через шею лошади, передав ее мне, а сама влетела в седло позади меня. Тут же я ударил пятками по бокам животного, пустив его сразу же в галоп. Пока я вел лошадь к воротам, к которым так же сбегались охранники, Ами резко обернулась, махнув рукой и отбив три копья, которые солдаты пустили нам вдогонку. — Быстрее, быстрее! — торопила она меня, произнося череду заклинаний, и дорога за нами начала покрываться толстой гладкой коркой льда, по которому лошади преследователей начали скользить и падать, придавливая всадников своими телами. Я хлестал уздой по шее лошади, которая тут же понеслась во весь опор, будто понимая, что нам необходимо ретироваться из этого места куда подальше. Но внезапно Ами вздрогнула, сдавленно ухнув и почти до боли вцепившись пальцами в мое плечо. Я дернулся было остановить лошадь, но девушка только прошипела, чтобы я продолжал гнать животное дальше, поэтому пришлось послушаться ее. В лицо начинали биться первые крупные снежинки, тут же тающие на коже. За нами снова гналась ватага всадников, впереди которых неслись охотничьи собаки, злобно лая и лязгая зубами. Бока лошади нагрелись, заходили ходуном, а шерсть намокла и взмылилась от долгой скачки. У Ами, видимо, тоже медленно кончались силы, и она, попросив меня подстегнуть лошадь, начала так быстро читать заклинание, что оно сливалось словно в одно единое слово. Снег, уже плотным туманом скрывавший обзор в радиусе десяти метров, сгустился где-то справа от нас, приобретая форму лошади и двух всадников, а затем снег потемнел, придав фигурам вес и плотность. Ами махнула правой рукой в бок, точно отгоняя от себя парящих в воздухе белых мух, а левой словно смахнула крупку снега с крупа лошади. И тут же наша проекция метнулась по развилке вправо, исчезая в густом снегопаде, а следы нашей лошади тут же заволакивало свежим слоем снега сразу же, как только копыта отрывались от земли. Мы проскакали вперед еще примерно милю, прежде чем повернули за высокую скалу, обросшую по бокам корявыми толстыми соснами. Удостоверившись, что за нами больше нет погони, я остановил лошадь, которая до сих пор продолжала храпеть от усталости, и оглянулся, вслушиваясь в звуки. Но не услышал ничего, кроме далекого крика птиц и шума ветра в кронах сосен внизу под обрывом, над которым мы ехали. Оторвались. Не веря своей удаче, я ощутил, как по онемевшим от холода губам расползается неощутимая улыбка. И тут же она пропала, когда я почувствовал, как судорожно сжимается рука Ами на моем плече, стискивая грязные бинты. Она натужно захрипела и покачнулась в седле, едва не свалившись с него. Я вытянул руку назад, локтем подталкивая ее обратно на сидение. — Ами! — позвал я ее, когда ее тело обмякло сильнее, а пальцы уже почти не сжимались на спине. Максимально развернувшись в седле, я осмотрел бледную, как снег, девушку. И тут же ужаснулся, увидев в левом боку торчащий наконечник стрелы, кровь с которого капала ей на колени. — Я потерплю, — ответила она, тут же поморщившись от боли и ухватившись руками за мой пояс, прижавшись к спине так, что теперь завалиться на бок у нее не получится. Так же это согревало мне спину, но сейчас было не до этого, я снова ударил по бокам лошади, отправив ее рысью. Я боялся, что от быстрого галопа ей будет только больнее, поэтому больше не понукал животное, преодолевая узкую тропинку над ущельем. Вот только теперь назрел вопрос — а куда нам ехать? Я совершенно не знал, где мы находимся, поэтому не придумал ничего лучше, чем заглянуть в память самой Ами и узнать это. Она ведь, наверняка, рассматривала карты или обследовала местность. И, исходя из ее воспоминаний, я узнал, что где-то впереди, в шести милях отсюда, находится никем не виданный раньше домик. Он стоял один и, кажется, только девушка видела его — в ее мыслях я видел маленькую избушку издалека, точно в дымке. Подогнав сбавившую ход лошадь, я старался не сильно отклоняться назад, чтобы не спихнуть со спины раненную подругу. Ехали мы молча, я старался не напрягать девушку разговором или лишним движением, хотя спина затекала, а тело замерзало, и меня начало едва заметно потряхивать. Ами сзади зашевелилась, хрипнув мне на ухо, а затем накинула мне на шею свой широкий шарф, снова улегшись на мою спину. С расстоянием я немного прогадал — оно оказалось чуть больше, чем я думал — но вскоре почуял легкий аромат дымка, который, скорее всего, не почуяла бы даже лошадь. Поправив девушку на спине, я ускорил лошадь, как вдруг услышал глухие стенания прямо над ухом. — Потерпи, мы почти приехали, — обнадежил я ее, вынюхивая изредка пропадающий запах дыма, не надеясь рассмотреть что-либо в непроглядном снегопаде. Мы проехали еще немного, миновав молодой ельник, как вдруг впереди показалась невысокая избушка, из трубы которой в небо текла едва заметная сизая струйка дыма, исчезая в снегу. Мотнув головой, я стряхнул снег с волос, натянув узду и замедлив лошадь до обычного шага. Когда мы подъехали к забору, я увидел, как в едва заметном свечении тусклого огонька в маленьком окошке мелькнула чья-то тень, скрывшись за оконной рамой. Я провел лошадь к самому крыльцу, как вдруг дверь отворилась, и на пороге, прячась за косяком, показалось детское лицо. Маленькая светловолосая девочка с испугом смотрела на нас, видимо, приняв за солдат Повстанцев, раз уж их домик находился так близко к одной из главных сторожевых крепостей. Она повернулась назад, позвав по именам еще троих человек, хотя я и не расслышал, кто это был. Остановив лошадь, я неуклюже вылез из седла, а затем помог слезть и Ами, придерживая ее под бок. Ноги тут же закоченели от прикосновения с холодным снегом, доходившим до щиколотки, поэтому я поспешил к дому в надежде, что нас пустят хотя бы провести здесь какое-то время, укроют от Повстанцев. Наконец-то за все это время, что я провел в темнице, исчез страх, который преследовал меня, буквально дыша в шею своим ледяным дыханием. Находясь слишком далеко от меня, Ноа выпустил меня из оков тех кошмаров. Не найдя в себе больше сил, я на закоченевших ногах вошел вслед за девочкой, которая подхватился Ами под руку, продолжая кого-то громко звать. Я совершенно не понимал, что она говорит, сморенный усталостью. Только прошел в темное помещение, освещенное едва приметным светом огонька лучины около выхода над широкой скамьей, а затем сам в бессилии опустился на нее. Глаза моментально начали слипаться, а в домике, как нарочно, было так тепло, что тут же начало клонить в сон, что было слишком соблазнительно после четырех дней бодрствования. Медленно опустившись правым боком на скамейку, я макушкой уперся в небольшую деревянную кадку с водой, в которую падал пепел и прогоревшие маленькие угольки с лучинки. Тут же глаза слиплись, и я задремал, больше не мучаясь кошмарами.