Холм, на котором цветут колокольчики

Всё теряется. Звёзды, слова, обещания, травы, летние ночи… Терять трудно, терять горько, но иногда необходимо. А можно ли смириться с потерями? Нет, всегда будет больно, но со временем это даже войдёт в привычку. Такова жизнь. Нет. Я не верю, не верю! Ни за что, никогда… Моя сестра… Она же не могла умереть! Она же должна быть всегда со мной рядом, должна любить, выслушивать. Я не могу смириться, признать, что её нет. Хотя прошло уже два дня. Два… Я всё время боялась, что Грач придёт. Не хочу, чтобы он меня видел, я его недостойна, я… убила свою сестру. Мне плевать на то, что сказала Яролика, я ведь знаю, что это из-за моей злости. Больно, больнее всего то, что я уже не могу извиниться. Моя Листвичка где-то там, на небе, плывёт, загребая лапами пустоту, не слышит моих стонов и не видит моих слёз. Зачем она так далеко?.. Невольно вспоминается то, как меня успокаивала Листвичка. Детская. Жуткая темнота вокруг. Папа – в своей палатке, мама – охраняет вход в лагерь по собственному желанию. Я лежу на нашей подстилке и тихо плачу. Мне страшно, одиноко. Листвичка выбирается из-под бока Тростинки и идёт ко мне. Я выкладываю ей с ходу, что хочу к маме и не могу заснуть. Как же тогда моя сестра сказала? «Белочка, успокойся. Во-первых, мама рядом, только высунешь нос из палатки, как сразу её увидишь. Во-вторых, я могу побыть за маму. Представь, что я взрослая и большая, и спи». Листвичка тогда и вправду была очень похожа на маму, и я уснула рядом с ней спокойно, как обычно. Моя сестра всегда была любимицей родителей. Как там мама? Она ведь сильная кошка и не умеет горевать. Наверное, лежит в палатке отца, уткнувшись носом в лапы и стекленея глазами. А папа подходит, ложится рядом и обнимает мамину спину хвостом. И Песчаная Буря плачет спокойно, ведь рядом со своим Огнезвёздом она может быть обычной кошкой, убитой горем. И он плачет, потому что тоже грустит. Они вместе лежат день, два, вечность и плачут в темноте, в уголке палатки на холодном полу. И думают, что в мире нет больше никого и ничего, только эта темнота. А мне даже не с кем вот так поплакать. Про меня все забыли. Я осталась одна. Грач? Я могла бы встретиться с ним, но… А вдруг он всё ещё немного любил Листвичку? А я её убила, и теперь он будет меня ненавидеть? Мне слишком страшно, я не могу потерять последний лучик света в темноте, благодаря которому всё ещё живу. Я – одна. Я рыдаю. - Белка. Мне надо с тобой поговорить, - недовольно оборачиваюсь, и даже удивляюсь. Ежевика. Что это ему понадобилось? Я ведь и его угробить могу. - Давай. Говори, - голос мой сухой и надтреснутый, даже самой страшно. - Белка, в это трудное время нам с тобой надо держаться поближе друг к другу, ведь мы остались одни. И я подумал… Ты можешь снова стать моей подругой, - смысл слов доходит до меня медленно, но я чувствую бурлящую ярость в когтях. Как… Как он смеет такое предлагать? И всего лишь через два дня! - Ты! Трус, предатель, последний глупец, самый ничтожный кот, которого я только знаю! Убирайся! И попробуй только ещё кому-нибудь такое предложить, я тебе глотку порву! Листвичка умерла всего два дня назад! У тебя остались котята, о которых ты должен заботиться! Не смей, слышишь?! Не смей даже думать об этом! И… И с чего ты взял, что я хочу быть твоей подругой?! Мне твоя блохастая шкура и даром не нужна! Вот! Проваливай! – мой дикий визг разносится, наверное, по всему лагерю. Но и этого мне мало. Я сильно-пресильно дёргаю Ежевику зубами за хвост, а потом толкаю его головой так, что кот вылетает из палатки целительницы и шлёпается в грязь. Кажется, все коты племени с удивлением смотрят на меня, но мне всё равно. Я разворачиваюсь, ложусь на подстилку, спиной к входу. Внутри меня всё бурлит и клокочет. Ишь, какой молодец, вздумал оказать мне величайшую, видите ли, милость – позволить снова стать его подругой! Да не в жизнь! Пусть мне Звездоцап хвост откусит, если я задумаюсь о таком! Так я и засыпаю, согретая бурлящими гневными мыслями о том, какой же Ежевика мышеголовый дурень. Но снится мне умирающая Листвичка, и просыпаюсь я с диким криком, слезами и новой волной апатии ко всему.