Холм, на котором цветут колокольчики

Отчаянье – понимание того, что всё потеряно. Отчаянье – то, что очень немногие могут вынести. Утешает лишь то, что нельзя отчаиваться вечно, и за дождём обязательно последует радуга. Или звёздное небо. Я просыпаюсь на подстилке в палатке целительницы. Бока болят, шерсть на морде противно слиплась от слёз. Я плакала во сне? Да. Мне снились снова и снова мои мёртвые котята. Они звали меня в темноте, плакали и просили найти их, а я сходила с ума, мечась в лабиринте мрачных деревьев. Лапы до сих пор дрожат. Сквозь отверстие входа я вижу темнеющее небо, окрашенное последними лучами заката, будто кровью, которую не стереть, не смыть теперь. Прикусываю нижнюю губу клыками, едва сдерживая вновь подступающие слёзы. Хватит. Ничего не вернёшь. Сколько же я проспала? Судя по боли в пустом желудке, целые сутки. Грач, должно быть, мечется по холму и волнуется за меня. Он ещё не знает, что я настолько никчёмна, что не смогла даже родить котят. Но я-то знаю, я-то верю, что он снова меня не бросит. Правда, мне от этого почему-то не легче. Невольно думаю о том, что Огнезвёзд и Песчаная Буря даже не пришли проведать меня. Может, они сидели тут, пока я спала? Верится мне слабо. Чтобы окончательно раздавить надежду втягиваю в себя воздух, напоённый густыми и терпкими запахами лекарственных трав. Как я и думала, запахи моих родителей отсутствуют. Видимо, они решили, что я уже не маленький котёнок и могу сама справиться с болью. Это не так. Моё сердце просто рвётся на части, будто его кусают с двух сторон две мерзкие огромные шавки из своры, о которой мне рассказывал папа когда-то давно. Пытаюсь впиться когтями в камень. Боль отрезвляет, даже заставляет забыться. Скала остаётся невредимой, а вот несколько когтей потеряли свои острые кончики и кровоточат. Я потягиваюсь и иду к выходу из палатки. Просто, прямо выхожу на поляну и выхожу из лагеря. Если бы кто-то попался мне на моём пути, я бы, наверное, напала и без сожаления, напротив, с радостью, покалечила бы, причинила бы боль любому. Даже Ежевике. Особенно Ежевике. Мне сложно быть благодарной ему, я слишком его ненавижу. Может, мне и следовало бы ему сочувствовать, но у меня просто не осталось на это сил. Он потерял подругу, а я - сестру. Мои котята умерли, а его – живут. Котята… Если бы мы с Листвичкой не перестали общаться, я бы была знакома с ними поближе, и, возможно, мне бы не было так одиноко. Девочка, Медовка, похожа на меня и на сестру одновременно, но больше всего – на Песчаную Бурю. А мальчик… В кого же он такой тёмный? Кажется, Кисточка упоминала как-то раз, что мать Звездоцапа, которую старейшина едва помнит, была угольно-чёрной… Наверное, именно от неё малыш, Остренький, взял свой окрас. Так, в размышлениях, я и не заметила, как добрела до холма. Грач выбегает мне навстречу. Его глаза сияют, как две звезды, а хвост мелко подрагивает от счастья. Мне стыдно, что я не оправдала его надежд, я даже не могу поднять голову и сказать правду. Я не боюсь, я ужасно не хочу причинить другу боль. Но я должна. - Наши котята родились мёртвыми, - мне хотелось выпалить это быстро, не задумываясь, но получилось медленно, тягуче и безжизненно. Я снова начинаю плакать, но нахожу в себе силы взглянуть на Грача. Он осунулся, съёжился, помрачнел. Мне надо подбежать к нему, прижаться к пушистому боку, утешить, но вокруг моего сердца снова растёт ледяная стена. Ненавижу себя за то, что не умею делить горе. Мне надо взять себя в лапы. Надо. Я вижу, как Грач снова замыкается в себе, и понимаю, что не должна этого допустить. Я должна быть сильной. Ради него. Ради себя. Подхожу к другу. Лапы не двигаются, походка скованная, покачивающаяся и какая-то сонная. Прижимаюсь к серой щеке, чувствуя зажатую между мной и им слезинку. - Мы не должны отчаиваться. Мы должны быть сильными. Понимаешь? – слова сухие, они хрустят на языке, и я понимаю, что так ничего не добьюсь. - Грач, мы ещё сможем завести котят, у нас будет счастливое будущее… - я предпринимаю ещё одну попытку, но уже на середине предложения понимаю, что лгу. У нас больше никогда не будет котят, я забеременела по счастливой случайности, и это привело к трагедии. Больше не следует даже пытаться. Проглатываю конец предложения. Он застревает в горле, оцарапывая до крови. Внутри снова ворочается кашель, казалось, забытый, но вернувшийся. Ничто не ослабляет так, как горе. - Прости. Прости меня за то, что я никчёмная и жалкая, не смогла даже котят родить. Прости за то, что я утешать даже не умею, - слова вырываются сами собой, но я точно знаю, что они – правильные, нужные. Грач отстраняется и смотрит на меня. Я чувствую слёзы на кончике его языка. Он выдавливает улыбку, такую же ненастоящую, как и мои прежние слова. Затем показывает кончиком хвоста на склон холма. - Вместе? Вместо ответа я срываюсь с места. Снова ветер шумит в травах, снова пряные запахи щекочут нос, снова шерсть встаёт дыбом. Помогает. Я не наполняюсь новой жизнью, как в прошлый раз, но хотя бы принимаю потерю, понимаю, что иного финала и не следовало ждать. Яролика ведь так и сказала в самом начале. Она была не уверена. Мне не стоило и верить. Лапы, всё ещё слабые, не выдерживают, и я падаю в траву, раздирая в кровь бока. Теперь мне можно. Только не радостно. Взволнованный Грач останавливается рядом со мной. Я подаюсь вверх из последних сил, обнимаю шею друга лапами и увлекаю его в траву за собой. Он падает рядом и смеётся, а я смеюсь тоже, потому что мне спокойно, и я знаю, что никогда не буду одна. Мы со всем справимся. Вместе. Отчаянье отступает, истекая кровью и оставляя после себя ясность в мыслях. Мне почти хорошо, и хочется пробежаться по звёздному небу, как по склону холма. Нежно прижимаюсь к пушистому боку и шепчу: - Грач, пообещай, что мы никогда не расстанемся. - Мы будем вместе вечность. Теперь и всегда, - ворчун встаёт надо мной, наклоняется и ласково проводит языком между моих глаз. Я уверена, что теперь всё будет хорошо. Мы достаточно страдали и заслужили счастье. Теперь и всегда.