Холм, на котором цветут колокольчики

Ненависть – серьёзно чувство. Очень непростое. Мало кто способен на искреннюю яркую ненависть, но многие уверены, что ненавидят. Ненавидеть – значит без колебания убить при первой возможности, предавать раз за разом, направить все силы на то, чтобы обратить в пыль. Действительно ли ты настолько ненавидишь? Мне противен Огнезвёзд. Я боюсь своей ученицы. У меня уже нет никаких сил спорить со своей судьбой и не верить ей. Будь что будет. Нет, я не ненавижу своего отца. Это слишком сильное чувство для меня – ненависть. Сильное, непрочное и прозрачное. Презрение – другое дело, оно укрывает плотно, укутывает душу, может скрыть и боль, и обиду, и тоску. «Помнишь, как мы раньше играли? Ловили кленовые листья или пушинки одуванчика? Хохотали, слушали крики птиц? Ты тогда говорил, что так будет всегда, помнишь? Неужели всегда закончилось со смертью Листвички?» Немое обращение в моём взгляде, направленном на сгорбленную спину отца, медленно плетущегося в свою палатку. Что-то в нём надломлено, да и в матери, семенящей за ним следом, тоже. Но и во мне. Неужели я недостаточно страдала, чтобы заслужить хоть каплю того, что испытываю к Огнезвёзду и скрываю от него? Жалости, уважения, признания того, что изменилась, гордости по поводу стойкости… Всё это я спрячу за покрывалом презрения и не вспомню больше. Когда-нибудь спрячу. Когда-нибудь смогу. Не сразу я осознаю, что моя новая ученица стоит, подняв голову, и смотрит на меня озорным и удивлённым взглядом. - Куда мы пойдём? Мы осмотрим границу или начнём охотиться? А может разучим несколько боевых приёмов, чтобы я смогла положить врага на лопатки? Припоминаю свой первый день ученичества, то, как Дым вёл меня мохнатыми дорожками старого леса и показывал границы территорий. Тогда я была такой же нетерпеливой, как Медолапка. В этом она пошла в меня. Моя племянница. Это осознание прошибает меня насквозь, но я поспешно прячу эти слова глубоко-глубоко, стараясь забыть о кровных узах, крепкой ниточкой связавших двух кошек, наставницу и ученицу. Так будет проще. Не любить, не страдать, учить чему-нибудь, только не открывать сердце. Все, кого я любила, предали меня. Больше я не сломаюсь. - Пожалуй, сейчас мы осмотрим границы территорий, а после я дам тебе время освоиться в своей новой палатке и познакомиться с соседями, - мой голос звучит вежливо, но холодно – как раз то, что надо для беседы с Медолапкой. Янтарные глаза обиженно сверкают болью, но я притворяюсь, что не замечаю этого. Ей не за что на меня обижаться. Я никогда не была хорошей тётей и не собираюсь. Пусть учится быть сильной и скрывать свои чувства. Мы выходим в лес. Он уже не кажется мне таким прекрасным и свежим, как полчаса назад. Скорее напротив, неподъёмной тяжестью свешивается с плеч, грозясь сломать шею. Я слышу шелест листьев позади и даже хлюпанье опущенного хвоста, попадающего в одну лужу за другой. Невольно думаю, что, возможно, зря была так равнодушна. Это, всё-таки, моя первая ученица. Её вины нет в том, что мне совсем не хочется её воспитывать, как и в том, что она была рождена двумя предателями. - Ты меня ненавидишь? Ну, из-за отца? – такие непростые вопросы, заданные обыденным, даже чуть скучающим тоном. Быть может, с ноткой горькой обиды, но скорее уж непонимания. Не знаю, что сказать, поэтому выпаливаю единственное, что приходит на ум – правду. - Ты – дочь двух котов, которых я люблю больше всего на свете. Как я могу тебя ненавидеть? – пусть она даже подумает, что я до сих пор люблю Ежевику, это мне больше не важно. - Именно это ты и делаешь, - это утверждение застаёт меня врасплох, и я оборачиваюсь. Во взгляде Медолапки – бешеная решимость, горькая обида, ядовитое непонимание, дикая злоба. Смесь не из приятных. Меж тем, ученица продолжает, будто подстёгнутая моим удивлением. – Когда наша мать умерла, мы остались одни. У отца довольно быстро появилась какая-то другая подруга, бабушка с дедушкой никогда не обращали на нас внимания. Оставалась только ты. Знаешь, я до сих пор помню, как ты утешала меня, когда я разревелась от волнения за брата. Ну, ещё тогда, когда ему оторвало лапу. Да, я тоже это помню. Луна, поливающая спину мягким светом, почти невесомым, пустая детская и маленький плачущий котёнок на подстилке в уголке. Я тогда шептала ей в ухо всякие разности, нежно вылизывала и думала, что тоже хочу такую красивую и добрую дочку. Картинка произошедшего тогда бьётся вдребезги, а я вдруг понимаю, как мне хочется снова заслужить доверие Медолапки и Острого, как я хочу о них заботиться. Но передо мной – разъярённая сердитая ученица, которая твёрдо решила высказать мне всё, без сожалений. Она продолжает гневную тираду, наступая на меня и распушив хвост то ли от волнения, то ли от ярости. - Мы пытались привлечь твоё внимание, сделать так, чтобы ты нас заметила. Когда ты рожала, я уже совсем решила, что ты тоже поселишься в детской и мы подружимся снова. Но ты не обращала на нас внимания. Тебе было всё равно, что мы одной крови, что нам плохо… - Мне тоже было плохо, - шепчу я, срывая голос, понимая, как чудовищно была не права. Но Медолапка не слышит меня или не хочет слышать. - Теперь ты стала моей наставницей и снова, снова не хочешь меня видеть, не хочешь иметь со мной ничего общего. Так в чём же я провинилась? Что я сделала плохого, из-за чего исчезла та кошка, что утешала меня в детской? Куда пропали все обещания? – не дождавшись ответа, Медолапка шепчет, и я чувствую, как держится она на одной лишь горечи, как боится расплакаться. – Я тебя ненавижу, Белка, теперь я тебя ненавижу. Я хочу, чтобы тебе снова было больно, чтобы ты умерла. Она не знает, не подозревает, дурочка, что мне и сейчас больно, что я вся сгораю в этой боли, как деревья в пламени пожара. Медолапка, не дождавшись моей реакции, убегает, сдавленно всхлипывая. Она ненавидит меня. Она хочет моей смерти. А я хочу заботиться о ней, только слишком поздно это понимаю.