Холм, на котором цветут колокольчики

Видят звёзды, доверять нелегко. Но заслужить доверие – ещё сложнее. Перед такими трудностями меркнут многие и многие проблемы. Но иногда, когда уже отчаиваешься поймать, доверие само даётся в лапы. И это прекраснее всего, ведь больше оно уже не убежит. - Ну? – во взгляде Острого, обращённом на меня, сквозит плохо скрытое раздражение. Я оторвала его от перебирания трав, и теперь стою, не в силах объяснить свою задумку. Солнце, стоящее уже высоко в небе, золотыми искорками бегает по встопорщенной чёрной шерсти племянника. Я наблюдаю за этой удивительной красотой, и все мысли вылетают из головы со скоростью неуловимых мух, садящихся в жару на вспотевшее тело. Вчера моя идея казалась мне гениальной великолепной, но теперь, при свете дня, я всё больше сомневаюсь в том, что такое может получиться. - Пошли, - наконец выдавливаю я из себя и направляюсь к выходу из палатки. Острый шумно с укором вздыхает за моей спиной и кричит Яролике, что-то разбирающей в глубине палатки, одновременно задвигая задней лапой в самый дальний угол какие-то сухие стебли: - Яролика! У нас бурачник закончился! Я пойду, сорву. - Иди, - доносится в ответ усталый голос, - молодец, что заметил. А я-то думала, что у нас большой запас. Кстати, для чего мы используем бурачник? - Даём королевам, чтобы было больше молока, и котам, у которых жар, чтобы его сбить, - бодро отчеканивает Острый, но я вижу, как он морщится при каждом слове, будто мышь несвежую съел. - Всё совершенно верно. Иди, - в голосе Яролики столько усталости и мрачного отчаянья, что я впервые задумываюсь о том, что быть целительницей – не так-то просто. Огнезвёзд запретил ей видеться с Белохвостом и Белолапой, боясь, что родные будут отвлекать кошку от её новых обязанностей. Теперь Яролика ходит всегда мрачная и хмурая, плачет часто – каждый в лагере хоть раз слышал сдавленные всхлипы ночью из палатки целителей. Ещё одна жизнь, поломанная Огнезвёздом… - Сначала за бурачником, а потом уже расскажешь, что у тебя за гениальная идея, - выводит меня из раздумий голос Острого, уже направляющегося к выходу из лагеря. Я спешно бегу за ним. Племянник ведёт меня куда-то, а я даже не запоминаю куда, всё ещё размышляя о том, сколько жизней уже загубил мой отец. Быть может, все предводители поступают так, как нужнее племени, а не отдельным его членам? Как-то мне не верится. Если все члены племени будут недовольны и несчастны, то какая же от этого польза племени в целом? Наконец Острый останавливается возле растения с синими цветами и замирает в нерешительности. Затем выкапывает его из земли, приступает к следующему и вскоре уже рядом с ним вырастает внушительная гора из стеблей. Внезапно я вспоминаю… То растение, которое давала мне Яролика, когда я была беременна… Это же оно! Точно, бурачник. Съёживаюсь, недовольная собой. Обещала же себе не вспоминать! С нарастающей злостью чувствую, как по щекам катятся слёзы, которые не умею сдержать. Кто-то ласково лижет меня в щёку. Я поднимаю глаза и вижу Острого. Вся его напускная суровость растворилась, и он теперь напоминает маленького котёнка, который резвился у детской и дёргал за хвост свою мать. Только вот глаза смотрят с взявшейся непонятно откуда горечью и… надеждой. - Ты… из-за котят? – я киваю и отчего-то вся дрожу. Я ведь даже не знаю. какими они были… Будто угадывая мои мысли, Острый шепчет. – Я успел увидеть их, когда Яролика уносила тела. Один был маленький очень, думаю, девочка. Рыжий такой, а уши серые, будто тучи. А второй крупный был, мальчик, наверное. На меня очень похож. Только с лапой. Да, похож, я знаю. Уверена, если бы мой сын выжил, он во всём походил бы на Острого. Отчего-то эта мысль меня успокаивает, и я теснее прижимаюсь к моему племяннику. - Покажи мне приёмы, - просит он еле слышно. – Если я смогу сражаться, я стану точь-в-точь, как твой сын. Мы будем вместе, я стану прекрасным воином и всегда буду заботиться о тебе, потому что ты – почти как мама. Я смотрю на него с нежностью и ласково лижу между больших ушей. От его шерсти не пахнет вереском и рассветом, скорее уж бурачником и жарким полуденным солнцем, но во всём остальном он действительно очень напоминает Грача. Когда-то и он был маленьким котёнком, а его мама лизала его между ушей и урчала ему на ушко нежности. Только вот у него не было стольких потерь в жизни, не выпирали так рёбра, не отдавал безмерной горечью взгляд. - Смотри, - урчу я, - Постарайся уж. Ты мне понадобишься воином. Кто же защитит в старости и поймает большую жирную полёвку, как не мой племянничек? - Называй меня сыном, пожалуйста? – тихо просит он, пряча взгляд в землю, будто стесняясь собственной наглости. - Как скажешь, сынишка, - улыбаюсь я и маню его хвостом. Душу переполняет тепло медового цвета, оно рвётся наружу и стремится залить всё вокруг своим мягким светом. Теперь у меня есть сын.