Штормовое предупреждение

Во втором классе все стало еще хуже. В самом начале октября я написал очередную контрольную по математике слишком уж хорошо, и меня отправили на какой-то тест, который нужен был, чтобы меня зачислили в школу для одаренных детей. Тест я завалил, чем прогневал небеса в общем и мою мать в частности, и с тех пор я только и делал, что слушал, "как я притворяюсь тупее, чем есть на самом деле, и ни черта не делаю для того, чтобы развивать свои способности". Воистину, на свете нет ничего ужаснее людей, предъявляющих такие ожидания, которые невозможно не обмануть. Тогда я решил заболеть и нарочно ходил без шапки по улице и не надевал носков. Простуда не заставила себя ждать, и уже через несколько дней я лежал дома под одеялом и слышать не хотел ни про какую школу. На самом деле это было бы очень скучно - торчать с матерью и сестрой целыми днями напролет, если бы ко мне не приходил Джим. Родители бесились. Осенью мистер Васьковски устроился на работу в ту же банковскую контору, что и мой отец. А коллеги по цеху в таких предприятиях, как известно, за пределами работы относятся к друг друге более, чем предвзято, а иногда и откровенно терпеть друг друга не могут. Мой отец не стал исключением, и глухая неприязнь к семье Джима поселилась в нашем доме крепко и надолго. Мать, встречая Джима на пороге, смотрела, мрачно сощурившись, и почти никогда не здоровалась. Это было достаточно забавно наблюдать, но вместе с тем и немного стыдно. Как будто ты увидел то, что не положено видеть. Другую, обратную сторону человека, на которую никогда не падает солнце. Джим немного ее побаивался и всегда устало выдыхал, поднявшись в мою комнату на второй этаж. За что мне часто приходилось волей-неволей извиняться перед ним. Он был немного глуповат, совсем чуть-чуть. Но достаточно для того, чтобы сделать его в высшей степени наивное лицо еще красивее. Я уже тогда понимал, что с возрастом у Джима не будет от девчонок отбоя. Слишком уж он был смазливым, той мягкой, далеко не мальчишеской красотой, которую редко можно увидеть в Америке. Я верил, что в Европе, там за океаном, таких людей было, если не валом, то предостаточно. В кино и по телевизору то и дело мелькали их аристократические лица исполненные какого-то внутреннего достоинства. Америка же умела накладывать на лица отпечаток грубой невежественности и распущенности. Что-то нескладное и совсем непривлекательное мелькало в чертах здешних людей. Я понял это достаточно рано, но причину тому обнаружил много лет спустя. Это был отпечаток американской мечты, клеймо предопределенности и инфантильного безразличия. Штрих-код, который печатали на лицах прохожих. Отличительный знак, торговая марка - называйте, как хотите. У Джима этого не было, и поэтому он был вдвойне хорош. Может быть, все дело было в том, что мой друг был поляком, а, может быть, он просто невнимательно слушал проповеди нашего пастора и мало смотрел телевизор. Так или иначе, американская мечта не прижилась в душе Джима. Он грезил Францией и Британией и почти не ходил в кино. Вместе мы целыми днями разглядывали книги из библиотеки про Наполеона и Елизавету I - королеву-девственницу, про бесконечные пустоши Йоркшира и соборы Эдинбурга, путеводители по Парижу и Авиньону. В детстве мне всегда казалось, что стоит мне только пересечь Атлантику, и я сразу же окажусь в каком-то новом и лучшем мире. Более чистом и красочным. Пока мы с Джимом читали про английских королей и королев и разглядывали своды готических соборов Парижа, обстановка между Стэнфордами и Васильковски накалилась до предела. Ей Богу, даже сейчас, вспоминая обо всем этом, я не могу не процитировать Шекспира: «Каменные ограды не в силах остановить любовь»*. Взрыв произошел в школе, когда кто-то из детей назвал Джима презрительным "полька", намекая на его происхождение, и я сам по инерции глупо засмеялся, наслушавшись дома таких шуток от отца. Увидев, как я смеюсь, он убежал в туалет и заперся там, рыдая. На любые мои уговоры, просьбы и извинения Джим отвечал только упрямым молчанием. Мы не разговаривали два года, делая вид, что вовсе никогда не общались. В этот момент я ненадолго сблизился с Мелани - девчонкой из параллельного класса, но она мне быстро наскучила, и я твердо решил вернуть своего друга. План у меня был самый дурацкий, если вообще был. Я бесконечно ходил за ним, но не пытался разговаривать, а только надоедал своим присутствием. В итоге Джим не выдержал этого непрекращающегося преследования и согласился выслушать меня. Я жутко стеснялся и мямлил всякую ерунду, но к концу разговора он заметно смягчился, и все завертелось по новой. Казалось, что эти два года попросту были дурацкой ошибкой, и больше никто из нас об этом не вспоминал. Я - из страха, что он передумает, Джим - из банальной вежливости. Единственный раз, когда мы все-таки заговорили об этом, был в пятьдесят четвертом. Это был последний день лета, и на город надвигался сильный шторм. Ураган Кэрол II стал самым сильным и разрушительным в истории штата и навсегда запечатлел свое имя в памяти каждого. Нас попросили собраться в подвале горсовета с провиантом и всем самым необходимым. Ветер гудел так, что закладывало уши и, пока мы с Джимом шли в убежище, каждый из нас успел преисполнится первобытного ужаса от ощущения приближения неукротимой стихии. Мы услышали сообщение об эвакуации по радио, сидя у него в комнате и поедая только что испеченный миссис Васильковски превосходный яблочный пирог с корицей. Это было ленивое послеобеденное время, и мы неспешно перебрасывались ничего не значащими фразами, развалившись на кровати валетом. От этого все происходящее казалось еще более эфемерным и нереальным. Деревья гнулись под потоками сильного ветра, и пыль, словно темно-серый снег, который никак не может опустится на землю, летала в воздухе вперемешку с опавшими листьями и кусками картона со свалки. Люди, идущие рядом с нами, были не на шутку напуганы. Многие в толпе молились или, наоборот, проклинали все на свете, сплевывая на грязный асфальт. Все спешили в убежище, но, оказавшись там, не знали, куда себя деть, и просто прохаживались вдоль длинных бетонных стен. Мое сердце бешено стучало, и я забился в самый угол, прижавшись к Джиму так близко, как только мог. Было тихо, и в этой тишине можно было услышать, как буря, там, на поверхности, становится все сильнее. Кто-то заплакал, и Джим рядом со мной затрясся, то ли от страха, то ли от пронизывающего насквозь сырого холода. Все молчали, и вот, в тот самый момент, когда и я сам уже готов был в бреду вскочить на ноги и закричать, заиграла музыка. Это какой-то неизвестный парень с гитарой в левой части зала расчехлил инструмент и как ни в чем ни бывало затянул "That's alright mamma", песню Элвиса**, о котором тогда слышали еще совсем немногие. До восхода короля на престол оставались считанные месяцы, но главным было не это, а то, что мой страх внезапно отступил, и я за те две минуты, что незнакомец играл эту песню, понял, что в музыке заключена удивительная и до этого дня совершенно неизвестная мне сила. Сила, которая способна обращать к себе сердца и души людей. Сила, которую ничто не может остановить. И это именно то, что я хочу делать. Я хочу писать и петь песни. Это была любовь с первого взгляда. Любовь, которая вспыхнула так неожиданно и поглотила меня всего без остатка. Я самозабвенно полюбил музыку. В те дни повсюду гремел би-боп, кантри и ритм-н-блюз, кое-где уже начали нашептывать про рок-н-ролл, но до нас эта волна еще не вполне докатилась, и мы довольствовались тем, что есть. Музыка, пожалуй, единственное, что нам нравилось в Америке. Она была сумасшедшей, чувственной, эмоциональной и абсолютно безудержной в своих проявлениях. Айк Тернер, Фэтс Домино, Билл Хэйли, Элвис и Джин Винсент буквально взорвали мой мозг, стоило мне только услышать их песни. Вообще, я плохо помню даты, но эту запомнил надолго. Это было девятое июля одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года и я, лежа на кровати после плотного обеда, слушал радио, по которому диктор объявлял первую десятку в рейтинге журнала Билборд. Песня Била Хэйли "Rock Around the Clock" заняла первое место, и я скакал по комнате как сумасшедший, напевая въедливый мотив и отчаянно тряся головой. Тогда мне уже исполнилось тринадцать лет, и гормоны бурлили в моей крови в полную силу. *Цензура* Джим покончил с собой, когда нам было по четырнадцать лет. Он повесился, как он написал в своем дневнике "от несовершенства мира и совершенства любви". Моя мать ликовала, и готова была пританцовывать, но именно после этого, видимо, осознала всю греховность этого ликования и ударилась с головой в религию. На похороны меня не пустили, но я и не собирался на них идти. Я хотел покончить с собой в день похорон и уже заперся в своей комнате с веревкой и табуретом, когда внизу послышались шаги и голос матери возвестил отца: "Теперь это дьявольское отродье лежит в земле. Никто больше не направит нашего мальчика на путь греха!". Меня затрясло, руки заходили ходуном, и зубы зацокотали от бешеной, необузданной злости. Я решил, что никогда не доставлю своей матери (хотя тогда я называл ее в совершенно других выражениях) такого удовольствия - смотреть на мою могилу, поросшую травой, и думать, что она исполнила свой христианско-родительский долг. Ей удалось выесть мозг моей сестрице и подчинить своей воле отца, но даже сам папа римский с личным визитом из Ватикана не смог бы убедить меня в ее правоте ни сейчас, ни тем более тогда. Когда злость отступила, на смену ей пришло безразличие. Ничто не могло вывести меня из этого состояния всеобъемлющего равнодушия и апатии. Днем я ходил по улице как сомнамбула и односложно отвечал на вопросы. Вечером, заперевшись на замок, плакал, сжимая зубами подушку до сверлящей боли в челюсти и голове. Я даже не мог понять, почему я плачу и, собственно говоря, по кому: имя и образ Джима в такие моменты мелькали в моем сознании очень редко. Скорее, я чувствовал утрату части себя самого, некого довольно абстрактного ощущения внутри, которое ни в коем случае не стоит путать с любовью, ведь Джима я по-прежнему любил. И его смерть этот факт никак не изменила. Не мог я плакать и по телу Джима, это был его выбор, плакать за его любовью было бы и вовсе глупо, особенно после того, как я украл его дневник и прочитал там все то, о чем до недавнего времени даже не подозревал. Тем более, что теперь Джим не сможет меня разлюбить. Скорее, я плакал, потому что жил. Для него все в некоторой степени закончилось, для меня же продолжалось. Мы вместе пришли в кинотеатр смотреть кино, но в самом начале фильма мой друг ушел и не вернулся, оставив меня сидеть в одиночестве рядом с пустым креслом и бесконечно долго разглядывать то место, где некогда лежала его рука, совершенно не обращая внимание на происходящее на экране. Именно это я и делал - жил, сидя в кинотеатре и не глядя на экран. Так я ощущал это тогда, и так я, пожалуй, ощущаю это сейчас.