Штормовое предупреждение

Все люди делятся на два типа: те, кто хочет выбирать и те, кто выбирать не хочет. Иногда их еще называют умниками и дураками, но это не совсем верно. Немного ближе к истине находятся определения: смельчаки и трусы. Но это тоже не охватывает весь спектр вопросов, поднятых этой непростой, в общем-то, темой. Ясно одно: есть люди, которые ждут, когда их спасут и есть те, кто спасает сам. Я, пожалуй, принадлежу ко второму типу. С одной лишь оговоркой: я не всегда хочу спасаться. Тогда было так же. В один прекрасный день я проснулся и просто понял, что нужно что-то делать. Это не было усилием воли или моим личным выбором. Мое подсознание плавно и незаметно для меня самого подводило меня к этой мысли, поэтому все, что от мня требовалось, это признать его правоту. Смерть Джима оставила на мне неизгладимый след, что было глупо отрицать. Но я это пережил и отрицать это было не менее глупо. Нужно было собраться и продолжать двигаться, делать что-то и строить планы на будущее. Я нашел выход в музыке. Игра на гитаре привлекала меня уже давно и, наконец, я решился... украсть гитару. Это было акустическое шестиструнное недоразумение неизвестной марки. Она была подержанной, и прошлый хозяин знатно потрепал деку, которая напоминала старый, истершийся паркет. В том же магазине, но за стеклом, стоял знаменитый Гибсон Лес Пол. Могу поспорить она даже снилась мне, но, естественно, я не мог не то, чтобы купить, но даже украсть такой инструмент. Где-то глубоко внутри я всегда понимал, что это уже слишком. То ли это было первое свидетельство наличия у меня совести, то ли обыкновенная трусость. Начинал я с простеньких песенок в стиле кантри и популярных в Новой Англии баллад : "You Are My Sunshine", "Danny Boy", "Bouquet of Roses", "I Don’t Hurt Anymore". Примерно через год после начала занятий у меня даже начало что-то получатся. По крайней мере, это уже напоминало музыку, хотя и довольно вшивенькую. У меня был гитарный самоучитель, большая редкость по тем временам. В конце книги находились аккорды нескольких английских народных песен, и первой мелодией, которую я разучил, стала "Twinkle Twinkle Little Star". Я хорошо помню, как затер почти до дыр отрывок на третьей строке, где был переход с C на F, потому что у меня не слишком хорошо получалось и мне приходилось постоянно останавливаться на этом месте. Я елозил влажными от волнения руками страницу, пытаясь понять, как же сыграть этот фрагмент. Потом, как я уже говорил, я плавно перешел к кантри и балладам. Эта музыка мне не слишком нравилась, но такие пластинки было легче всего достать, а слова песен знал каждый второй. Мне казалось, что чем больше людей знает песню, тем лучше. Период затворничества был завершен, и я снова вернулся к привычной ежедневной суете. Музыка выручала, тогда на каждой мало мальски приличной вечеринке хотели увидеть человека с гитарой на перевес, и этим человеком почти всегда оказывался я. У меня врожденное чувство ритма и поэтому я мог с ходу сыграть то, что другим сыграть никак не удавалось. Бывало, я видел, как другой парень пыхтит над инструментом и не может словить нужную волну. Тогда я, кряхтя от досады, поднимался с насиженного места и, проследовав через всю комнату, начинал дотошно объяснять салаге что к чему. Некоторые злились, но к концу вечера вокруг меня постепенно собирались люди, которые заказывали мне песни, просили показать парочку аккордов или просто блаженно глазели на гитару, и в итоге я неизменно оставался с парой бутылок пива в качестве "оплаты" за выступление и десятком телефонных номеров в кармане пиджака. Но я все еще был один, в более глубоком смысле этого слова. Мне очень не хватало Джима. Мне не хватало его смеха в телефонной трубке по вечерам, его улыбки по дороге в школу, запаха его волос, его молчаливого присутствия в комнате, которое разряжало напряженную тишину дома, делая ее почти приятной. Иногда, выучив новый аккорд или изобразив особенно сложный перебор, я с дребезжащим в груди радостным волнением мчался по лестнице вниз, распахивал входные двери и, только оказавшись на улице, вспоминал, что в доме напротив, в той самой комнате, которую так хорошо видно из моего окна, теперь никто уже не живет. И не верил. Признаться, я и сейчас иногда думаю, что он когда-нибудь да вернется. Открытый дурашливый мальчик с волосами цвета ржи, если ты еще есть где-то на этом гребанном свете, то я тебя помню. Честно. У меня до неприличия замечательная память на детали. Достаточно сказать только, что я помню, как мерзнут зимой на колючем морозе твои тонкие пальцы рук, несмотря на бордовые вязанные перчатки, которыми снарядила тебя твоя мамаша. Даже сейчас я могу мысленно воспроизвести перед глазами твои ладони, немного коротковатый безымянный палец и чересчур длинный указательный, тощие детские руки с вечно поцарапанными костяшками. Черт подери, но я ведь так и не сказал тебе, как мне нравилось их целовать. Я слишком мало говорил с тобой и слишком много глазел на тебя и это стало моей роковой ошибкой. Я так хорошо помнил тебя и так многого о тебе не знал. А теперь я просто мараю бумагу и, как любой уважающий себя старый пердун, бубню себе под нос вещи, которые следовало бы произнести десятки лет назад, когда они еще что-то да значили. Представляешь, я старше, чем в наше время был мой отец, а тебе по-прежнему четырнадцать. Странная это штука жизнь, Джимми. Покойся с миром. Я надеюсь еще не слишком надоел вам со своими прощаниями? Если нет, то тем лучше. Моя история - история человека, который слишком многое потерял. Иногда мне кажется, что все это произошло из-за моей глупости. По крайней мере случай с Джимом безапелляционно подтверждает это, не оставляя мне поводов и способов для самооправдания. Я слишком часто был склонен пренебрегать внутренними проблемами людей, обращая внимание только на внешнюю оболочку. Частично это стало причиной моего непримиримого конфликта с еще одним человеком, с моей сестрой. Наше общение, как вы знаете, не заладилось с самого начала. Ее постоянные крики, помешательство матери на младшем ребенке и капризный характер сделали свое дело - я возненавидел ее. Но полный и окончательный разрыв наших отношений произошел именно в описанный мною период, когда я был погружён в себя из-за потери Джима и, оглядываясь назад, я могу с твердой уверенностью заключить, что именно тогда я упустил свой последний и, возможно, единственный шанс на примирение. Маргарет была склонна драматизировать все события своей жизни, и тот вечер в очередной раз подтвердил мои опасения на счет ее скверного характера. Вернувшись домой из школы, а дело было в середине октября, она принялась изводить меня глупыми просьбами. Не скупясь на истеричные нотки она, ей-богу, с десяток раз заставляла меня принести к ней в комнату чай и конфеты, а после и вовсе потребовала, чтобы я пошел в публичную библиотеку и взял там для нее какие-то книги, хотя она была абсолютно цела и здорова и вполне могла бы сама сходить за ними. Расслышав даже из гостиной наш небольшой спор, мать, не колеблясь, приняла сторону сестры. Они скандалили и кричали, читали бесконечные нотации и, только обвинив меня во всех смертных грехах, наконец успокоились. В ушах гудело. Сопротивление было бесполезным, сразу двух женщин мне было ни за что не переспорить, и я пошел в злосчастную библиотеку на другом конце города. А когда я вернулся с целой кипой научной фантастики для сестры, матери уже не было дома, а Маргарет самозабвенно рыдала, заперевшись у себя в комнате. Не долго думая, я оставил книги под ее дверью и занялся своими глупыми мыслями, как сказали бы дети цветов - почти медитацией. Я лениво то ли дрочил, то ли бренчал на гитаре, когда в дверь постучали, и, после моего нехотя брошенного "войдите", в комнату зашла сестра. Ее губы дрожали, глаза были красными от слез и волосы на голове образовали нечто довольно причудливое в своей архитектуре. Мне даже стало немного жаль ее, пока она не произнесла заветные слова: почему ты не покаялся? Чаша весов переполнилась, пазл сложился по кусочкам в картинку, я понял, что происходило в моем доме все это время. Пока я молча терпел все упреки и недовольство матери, она смогла переманить отца и сестру на свою сторону. Теперь не только она, но и все без исключения обитатели дома считали меня, ни много ни мало, ужасным человеком и первым в городе претендентом на место в аду. Возможно, вам покажется странным, что я так много об этом говорю. Но в действительности я так часто слышал подобные выражения, что даже перестал обращать на них внимание, и только теперь начинаю до конца осознавать, какова же была пропасть между нами. В центре бури всегда затишье, и я не заметил, как оказался в этом дерьме. Мне так часто повторяли, что я самоуверенная свинья, что эволюционный процесс пошел вспять и я действительно стал свиньей. Но мне, как и всякой свинье, было уже безразлично. Меня больше не трогали ни мать, ни сестра, ни их отношение ко мне. Все потеряло для меня какой-либо смысл. В тот момент мне стало абсолютно ясно, что, начиная с этого самого дня и до конца жизни, я больше не намерен приводить доводы в свое оправдание и казаться лучше, чем я есть на самом деле. Если Маргарет нравилось думать, что ее старший брат, ни много ни мало, самый настоящий ублюдок, то пусть получает брата-ублюдка, которому на все плевать. Наверное, она это заслужила. Я запил, довольно рано по тем временам. Вопиюще, кричаще, шокирующе рано для провинциального американского городка. В то время, как мои сверстники выпивали исподтишка бутылку другую пива, неуверенно смакуя на языке привкус хмеля, я надирался в хлам где-нибудь на окраине города и уходил бродить наедине с собой на кукурузное поле. Иногда ко мне в гости захаживали желающие немного поразвлечься всех мастей. К тому времени в городе за мной уже закрепилась дурная слава особого порядка. Но девчонки знали, что я умею и люблю трахаться, а главное никогда не кончаю внутрь и поэтому не смотря на угрозы матерей и уговоры подруг крались в сумерках сквозь сочные, налитые жизнью стебли кукурузы к своей цели. Приходила и парочка парней. К одному из них, Чарли, я даже успел немного привязаться. Он был смешливым и смекалистым малым и всюду таскал за собой свою подружку Агату. Не знаю, было между этими двумя что-то или она ему нравилась исключительно платонически, но факт на лицо: они всегда и везде появлялись вместе. Агата без умолку трындела, но моего нового друга это ничуть не раздражало и он с каким-то особенным умилением на лице слушал эту рыжеволосую оторву. Пока я с ним трахался, она всегда была где-то неподалеку, на поле. Иногда мне даже казалось, что я слышу, как шуршат стебли и хлюпает грязь под ее ботинками. И это, нужно сказать, здорово меня напрягало. В такие моменты всегда немного преувеличиваешь и мне казалось, что она на нас смотрит, притаившись где-то в зарослях. Хотя, может быть, все именно так и было. Со временем я узнал, что есть особенный сорт извращенцев, которым нравиться наблюдать. Им даже не особо хочется принять участие, главное видеть весь процесс и при этом либо быть незамеченным, либо создавать такую иллюзию. Без шуток, некоторым людям нравятся слишком странные вещи. Позже я все никак не мог успокоится и гадал, что же связывало этих двоих. Они были слишком близки для друзей, как по-мне. Но Чарли всегда настаивал на собственной гомосексуальности и причин не верить ему у меня не было. Я мог бы решить, что она была в него безответно влюблена, но тогда их преследовала бы эта пресловутая и всем известная неловкость. Зачем она оставалась на поле? Чего она ждала там и было ли это всего лишь извращением? Иногда я замечал, что Чарли всегда смотрит куда-то мне за спину. И я мог поклясться, что он смотрел на нее. У меня было неважное зрение, но я, мать его, был уверен, что он смотрит на эту рыжую девчонку. Непонятную мне рыжую девчонку. Вопросы рождали только новые вопросы, и, кажется, даже эти двое не могли толком понять, что же происходит. Я казался себе лишним, я выпадал из их истории, их жизни, их судьбы неважно. Мне оставалось только уйти, потому что я был не к месту. Как не к месту был бы кто-то другой в моих с Джимом отношениях. Но кукурузное поле все равно было славным местом. Моим местом. Острые молодые побеги в начале лета ограждали меня от нежданных посетителей, а к августу зеленая стена полностью укрывала меня от посторонних глаз. Это был мой дом. Дом так скоро и преждевременно постаревшего душой мальчика, где он мог укрыться от невзгод своего так же не вовремя повзрослевшего мира. Развалившись прямиком на земле я смотрел вечерами на звезды, которые покрывали собою все небо, как песок, высыпавшийся из кроссовок в недавно вычищенной прихожей, и думал о том, что, возможно, все в этом мире не так уж плохо, и когда-нибудь все обязательно станет лучше. Время от времени, не заметив наступления полуночи, я засыпал там, и, обнаружив себя на утро в тени вызревающих початков кукурузы, находил рядом Тима, свернувшегося под мои боком калачиком. Тим - старая немецкая овчарка мистера Паркинса, хозяина поля. Вместо того, чтобы охранять кукурузу от воров, собака продалась мне за банку тушенки. Следом за ней смирился и сам мистер Паркинс. Он был неплохим малым, воякой, но не из тех, что гордились своим боевым прошлым. Скорее, из тех, кто жалел. Жалел о напрасно прожитых годах, упущенной любви, о детях, которых у него не было, о шумных коридорах какого-нибудь колледжа. Словом, о тихой и мирной жизни. Ему часто говорили, что я плохой человек, на что он всякий раз отвечал своим фирменным голосом с хрипотцой: вы не видели плохих людей, дорогуша, и все вопросы как-то сразу отпадали. Мы хорошо с ним ладили. Я помогал ему красить забор на ферме, таскал из дома книги и домашнее печенье, а взамен получал неограниченный доступ на поле и минимум вопросов о моих посетителях. Сам же он говорил много и охотно. Будь то политика, религия или просто будничные вопросы. Паркинс мечтал занять пост главы городского совета и всю зиму я слушал его предвыборные речи, критиковал их или одобрял. Иногда он специально подтрунивал надо мной и говорил что-нибудь совершенно нелепое с таким серьезным видом, что его легко можно было принять за психически больного. Но в конце концов я все равно вынужден был раз за разом смеяться до коликов в животе, потому что выглядело все это жуть, как забавно. На апрельских выборах пятьдесят восьмого он выиграл и распрощался с фермой, чтобы переехать в город, поближе к своей новой работе. Тим достался мне, кукурузное поле его соседям мистеру и миссис Кларк, а двухэтажный деревянный дом его племяннице Стейси. Мне кажется, он не до конца был уверен в своем выборе. Нет, однозначно Паркинсу стоило развеяться, но иногда люди выбирают чересчур радикальные методы. И когда он грузил последние пару стульев в свой пикап, то обернулся посмотреть на ферму взглядом, который я вряд ли когда-нибудь забуду. В нем сочетались тихая тоска и чувство неотвратимости происходящего.