A Handful of Dust (Горсть праха)

Ночной воздух пропитан ароматом гардений и роз, хотя она знает, что поблизости не растет ни тех, ни других. Не от недостатка стараний. Или денег, потраченных на садоводов. Ее приемная мать не жалеет никаких средств, когда надо произвести впечатление, и, если богемные сводки восхваляют великолепие вечерних приемов в садах, благоухающих гардениями и розами, видит бог, этот прием возвысится над всеми остальными. Она представляет, как одетые в черное наемные рабочие в масках незаметно ползают по кустам, распыляя туалетную воду с запахом роз и гардений, или дюжины невероятно дорогих автоматических освежителей воздуха, спрятанных среди праздничных декораций и непахнущих букетов, и она смеется, хотя у нее болят ноги, а содовая никак не помогает стереть с платья вино. Она даже не знает, кто его пролил; она лишь помнит, как опустила взгляд и увидела быстро распространяющееся пятно, портящее белый шелк на ее животе. — Что я должна сделать? — спросила девушка из прислуги с отчаяньем, ее серо-зеленые глаза были дикими, рыжие волосы взлохмачены. Если подумать, возможно, это она и разлила вино. Бедняжка. Не удивительно, что она так расстроена. Правда, сейчас это уже не имеет значения. Урон уже причинен. Сопротивление со стороны пятна заставляет ее проглотить смех почти тут же, как он зарождается; внутри скоро ее спохватятся. Даже сейчас она должна танцевать с тем или другим из важных друзей ее приемного отца, и она понимает, что часы тикают. Это чертовски дорого обойдется, если вечеринка провалится из-за нее, если в колонках новостей завтра будут обсуждать ее отсутствие, а не изысканные блюда, прекрасных людей в прекрасных одеждах и воздух с ароматом гардений. Разочарование ее приемной матери достойно легенд. Она передергивается. Она чувствует боль в районе живота, и когда пытается сделать вдох, от вони цветов начинает ныть голова. Прикрыв тканью левый бок, там где растеклась большая часть пятна,она добивается лишь того, что еще больше белого приобретает жуткий розовый оттенок. Может, если она использует шаль, как очень широкий пояс. Выйдет не очень симпатично, но лучше, чем ничего… Звук шагов на дорожке отвлекает ее внимание от безнадежных попыток спасти платье. Ее маленькая скамейка находится в очень темном уголке, и она отчасти ожидает, что пришедший пройдет мимо, но вместо этого он останавливается, молча, явно ожидая. Щебечет ночная птица. Она вполне уверена, что птицы доставлены из того же магазина с товарами для вечеринок, что и туалетная вода с запахом гардений. — Привет? — спрашивает она. Слово отдается эхом в тишине. Привет, привет, привет, словно шепотки незнакомцев. Она сглатывает, чтобы смочить внезапно пересохшее горло, но в результате только закашливается. Приближающийся мужчина высок и темнокож; даже в тенях она может это определить. Наверное, она должна его знать — этим вечером ее представляли бесчисленному количеству народа — но черты его лица скрыты одновременно темнотой сада и тенями, откидываемыми козырьком его фуражки, и она не может его разглядеть. Возможно, он один из друзей ее приемного отца и пришел пригласить ее на танец. Она вздыхает, но прежде чем успевает объяснить свое затруднительное положение, он тихо произносит: — Тебя не должно быть здесь. Она снова смеется, в этот раз над его нахальством. Даже для ее собственных ушей веселье звучит пустым, несколько слишком высоко и натянуто. — Простите? Это моя вечеринка. — Действительно? — спрашивает он. — Ты уверена? Она открывает рот, готовясь запротестовать, но что-то останавливает ее. Его голос кажется странно знакомым, глубокий и звучный. Голос, вызывающий доверие. Он подходит чуть ближе, и она видит, что на нем опрятная синяя форма офицера Альянса. Нашивки и украшения должны что-то значить, но она понятия не имеет, что. Но она вполне уверена, что он важный человек. Он важно себя держит, с прямой спиной и высоко поднятым подбородком. И только важные люди приглашаются на вечеринки, организуемые ее приемными родителями. До сего момента это скрывали тени и цвет ткани, но когда он подходит ближе, она видит темное пятно на его животе, почти идентичное ее собственному. Она протягивает порозовевшую белую ткань, не подумав — в конце концов, ей все еще надо самой оттереться — и произносит, нахмурившись: — Ох. На Вас тоже кто-то пролил вино. — Боже, — говорит он, и от тяжести этого единственного слова у нее на глаза наворачиваются необъяснимые слезы. — Кажется, прошла вечность с тех пор, как я просто садился. — Лучшие места, — предлагает она, подвинувшись. — Если Вы хотите сбежать от всей этой суеты внутри дома, в смысле. — Он наклоняет голову, глядя на нее, как маленькие дети разглядывают задачу, которую не понимают. Пристальность взгляда беспокоит ее, но она не отводит глаз. Эта пристальность напоминает ей кого-то. Но она не может вспомнить, кого, и отбрасывает эту мысль. От этого ей становится неловко. Некомфортно. Затем, он садится рядом с ней, и вместо гардений и роз, она чувствует запах более резкий, горький и металлический. Урожай вина отвратителен, решает она. Или оно прогоркло. Когда ее приемная мать узнает, она оторвет виновному голову. — Оно прошло насквозь? — спрашивает она. Он ничего не отвечает, и она с нажимом добавляет: — Вино. Оно прошло насквозь через Ваш китель? Позвольте мне… — Ты хорошо потрудилась, дитя. Ее реакция внезапна, яростна; винные пятна забыты, и она обнаруживает, что успела вскочить на ноги и смотрит сверху вниз на лезущего не в свои дела мужчину с обманчиво добрым голосом. Белые юбки закружились вокруг нее, и она видит винные подтеки, которых не замечала раньше. Платье разрушено. Все разрушено. Он не поднимает головы, так что она видит только козырек фуражки и незащищенную шею. — Вы ничего обо мне не знаете, — заявляет она, еще немного отстраняясь от скамейки. Ее изящные каблучки слишком громко скребут по посыпанной гравием дорожке. Она хочет убежать, но у нее перехватывает дыхание и скручивает живот, и ей удается заставить себя лишь сделать еще один маленький шаг назад. — Вы... мне от Вас некомфортно. Тогда он поднимает голову, и на мгновение она почти знает, как его зовут, почти понимает, как он входит в паззл ее жизни. — Тебя не должно быть здесь, — повторяет он, его губы складываются в слабую, болезненную улыбку, а руки сжимаются на животе. — Ты должна идти. Слова останавливают ее, и она вытягивает руку. Ей не за что схватится, и она спотыкается, заваливаясь вперед, отчаянно выставляя руки, чтобы предотвратить падение. Ее пальцы скребут по мелким камням. Она слышит, как рвется изысканная ткань ее платья, и всего на мгновение горький запах крови перебивает даже воспоминания о гардениях и розах… — …Долго она пробудет без сознания? — Не могу сказать. Стоит ли мне разбудить ее… — Нет. — Гаррус. — Кто она? Что… — Достаточно. Это не тот разговор, который стоит заводить сейчас. Здесь. Она старалась дышать медленно и размеренно, сражаясь с пеленой сна о саде, пытаясь вместо этого сосредоточиться на голосах рядом с ней. Почему-то это были не те голоса, которые она ожидала услышать. У женщины — и что странно, она не помнила женщины — был акцент. Британский. Второй голос был двухтональным. Инопланетным. Воспоминание нахлынуло так резко, что почти причиняло боль. Турианец из спасательной группы. Его имя было Гаррус, если она правильно помнит, хотя за туманом обезболивающих все было несколько расплывчатым. Доктор — да, женщина была доктором; не ее обычным доктором, а другим, но ей ведь сказали, что придет новый доктор? Вроде, она помнила это сквозь туман — пришлось поместить ее под наркоз при перемещении с одного корабля на другой. Во избежание болевого шока, сказала новый доктор. У нее не было желания протестовать, потому что боль была беспрерывной, и освобождение от нее давалось всегда нелегко. Есть предел тому, сколько человек может бороться. Мы справимся с этим. Как и всегда. Вздох турианца отвлек ее, прежде чем она успела задаться вопросом, откуда пришла эта мысль. Кажется, она никогда не слышала такого смирения судьбе. — Я должен знать. Это не еще один церберовский… набор запчастей? — Нет, насколько я могу сказать. Она почти открыла глаза от звука, который издал турианец, словно его ударили в живот, подчеркнутый низким стоном, почти плачем. Когда он заговорил, его тон был резким, грубым и пугающим и звучал, как битое стекло. Она поежилась и поборола позыв сжать руки в кулаки. — То есть, у нас есть Шепард, которая не помнит, что она Шепард. Мы ничего не знаем о тех, кто забрал ее, что они с ней сделали или какими были их мотивы… — Ну почему же, Гаррус. Кайден сказал, что она сразу с легкостью откликнулась на свое имя. Похоже, она знает, кто она. Возможно, это временно или это можно полностью излечить. Вы не должны хвататься за наихудший из возможных вариантов. Я пойму больше, когда она очнется… — Она не узнала ме… нас. Она не узнала нас. — Ей пришлось напрячься, чтобы расслышать его, и она почувствовала укол сожаления о том, как говорила с ним тогда на корабле. Просто он смотрел на нее так пристально, и она никогда раньше не видела турианцев так близко; она не могла сдержать страха… Один из приборов начал пищать, и она поняла, что причиной было учащение ее сердцебиения. Тебя не должно быть здесь. — Можете открыть глаза, коммандер? — Через несколько мгновений доктор попыталась снова, настойчивей: — Шепард? Вы можете открыть глаза? Если он прав — если она действительно забыла — если она знала этого турианца и всех этих людей, этих незнакомцев — что еще она, возможно, не помнит? Непостижимую причину, по которой к ней обращаются по званию? По фамилии? Она не помнила, когда в последний раз кто-либо называл ее имя. Она тяжело сглотнула. Конечно, не помнила. Ее память была изрешечена дырами; она понятия не имела, как много упускает. Было ли вообще имя, которое она помнит, действительно ее именем? Темп обеспокоенного пищания приборов ускорился, и она заставила себя открыть глаза, чтобы ее снова не погрузили в сон, назад к саду, к навязчивому, искусственному запаху гардений и роз. Назад к крови… нет, к вину, к вину на ее платье. — Все в порядке, — успокоила доктор. У нее был приятный голос. Голос, которому можно верить. Это ведь было вино на ее платье в саду, верно? И на кителе мужчины, который сказал ей, что она не принадлежит этому месту? Чей голос был знакомым, но чьего имени она больше не знала. — Сделайте глубокий вдох. Она попыталась, но грудь была скована, а голова казалась горячей, и вся комната воняла цветами и антисептиком. Она заметила, как турианец — Гаррус — подошел ближе, но застыл, когда ее взгляд встретился с его. Правая сторона его лица была обезображена зажившими шрамами. При его росте и ширине плеч — наверняка, по большей части броня, попыталась она себя убедить — он возвышался, как скала. Ей хотелось зажмурить глаза, хотелось снова попросить его покинуть комнату, но что-то в их с доктором разговоре заставило ее придержать язык. Это странно, но, кажется, именно он здесь главный. Что бы он ни увидел на ее лице, это заставило его отступить назад, но его глаза — по крайней мере, неприкрытый интерфейсом визора глаз, который она могла видеть — внимательно следили за ней. Она чувствовала себя обнаженной под этим взглядом, но если бы он был человеком, она бы сказала, что наклон его головы был смущенным, возможно даже несчастным. Она не знала, что с этим делать. — Меня не должно быть здесь, — сказала она, и это, наконец, нарушило пристальный осмотр турианца. Его глаза расширились, мандибулы разлетелись в стороны, и он отвел взгляд от нее прочь, в сторону двери. — Вовсе нет, — сказала доктор с предостерегающей легкостью, все еще мягко, нежно. — Вы можете сейчас не помнить этого, но это именно то место, где Вы должны быть. — Простите, — добавила она смущенно. Только она не была уверенна, извинялась ли она за то, что находится здесь, за то, что ранила его, или за что-то еще, чего не могла вспомнить. Возможно, все сразу. В любом случае, это причиняло боль, и доктору снова пришлось напомнить ей, что надо дышать. Она чувствовала запах роз. Она чувствовала запах крови. При том, что подозревала, что ни того, ни другого на самом деле здесь не было. Наемные рабочие в масках с бутылочками парфюма с запахом роз и крови. Скажи мне что-нибудь, что правда, подумала она, но не могла заставить себя произнести эти слова вслух. Не после реакции, которую вызвала ее предыдущая фраза. Турианец — Гаррус — скрестил руки на груди, и у нее появилось странное чувство, что это не было жестом неодобрения или разочарования. Но выглядело так, словно крепость собственных рук — единственное, что не давало ему развалиться на куски. Она не знала, что делать и с этим. Она не знала, что делать со всем этим.