A Handful of Dust (Горсть праха)

В полудреме, погружаясь и выплывая из сна, недостаточно глубокого для сновидений, недостаточно глубокого, чтобы дразнить ее навязчивым ароматом цветов и шепотом голосов, принадлежавших тем, чьи лица она не могла больше восстановить в памяти, она пыталась вспомнить. Ей нужно вспомнить. Но воспоминания были как вода, которую она пыталась удержать в сложенных ладонях, или как песок, высыпающийся сквозь пальцы. Ранние были четкими. Смех, когда отец подкидывал ее вверх, вверх, вверх в воздух, и всегда ловил ее. Ощущение пальцев матери, заплетающих волосы, что когда-то были длинными. Подготовка к экзаменам. Жгучее желание поцеловать Брэндона Делуку из математического класса. Запах свежего воздуха и солнечный свет, согревающий щеки. Жизнь. Кровь, и огонь, и кровь, и ее родители, и кухонный нож в груди инопланетянина, и желтая краска, вздувающаяся и трескающаяся, и кожа, вздувающаяся и трескающаяся, и так много крови. Смерть. Она могла просматривать воспоминания о Мендуаре, как фотографии, как голограммы, как видео ролики. После этого воспоминания становились мутными, за них было сложнее ухватиться, меньше как видео, и больше как отдельные кадры, вспыхивающие, прежде чем снова раствориться в темноте. Осколки целого. Как только она выхватывала фрагмент – смех и карты в ее руках; отголосок музыки, кажется, танго; тяжелый вес чего-то холодного и металлического в руке, пока детский голос бормотал выбирай, выбирай, выбирай – тот ускользал снова, расплываясь, разрывая ее на куски, оставляя ее еще более истощенной и больной. Она не хотела возвращаться в сон, но и в мире бодрствования не могла разобраться. И она лежала, закрыв глаза, слушая, как доктор перемещается по медотсеку. Иногда доктор бормотала себе под нос, мягкий голос успокаивал, даже если не был обращен к ней. Периодически легкий аромат парфюма – ничего общего с розами или гардениями, слава богу – подсказывал, что доктор подошла близко, но не вмешивалась и не беспокоила. Она раздумывала, было ли это для того, чтобы дать ей тишину или покой, или потому, что она была безнадежным делом. Она подумывала открыть глаза и задать некоторые вопросы без ответов – кто я? Как много я потеряла? Верну ли я это когда-нибудь назад? – когда услышала, как открылась дверь. Доктор прогоняла всех посетителей, кроме турианца. В этот раз, тем не менее, она этого не сделала. - Ах, - сказала она, - думала, когда ты зайдешь. Спешу обрадовать, ткань развивается хорошо. Как ты себя чувствуешь? Обживаешься? Она сделала несколько глубоких вдохов, долгих, медленных и ровных, ожидая ответа на вопросы доктора, чтобы узнать, турианец ли это. Но отозвавшийся голос был женским, и она позволила глазам распахнуться и повернула голову. Пришедшая тоже была турианкой, хотя была прикована к инвалидному креслу, и брошенный мельком взгляд показал, что одна нога ампутирована ниже колена. Ее собственная нога, сломанная и все еще восстанавливающаяся, но целая, сочувственно заныла. Как и у другого… как у Гарруса, у этой турианки на лице были синие метки, изящно проходя под глазами, по носу и вниз по мандибулам. Но ее лицо не было покрыто шрамами, а голос не звучал как битое стекло. - Собиралась прийти раньше, но застряла в оружейной. Потеряла счет времени. – Турианка махнула, охватывая жестом весь медотсек. – А как поживает Ваша пациентка? Я не встречалась с Гаррусом, чтобы спросить; все еще не могу поверить, что он нашел… - Она в сознании, - перебила доктор по-доброму, улыбаясь улыбкой, которая наверняка задумывалась обнадеживающей. – Лучше не говорить того, что тебе не хотелось бы, чтобы услышал посторонний. У турианки был приятный смех, и она подкатила кресло ближе. Она не могла сказать точно, была ли причина в кресле, относительной стройности или отсутствии тяжелой брони и острого гребня, но турианка в кресле не была даже близко такой пугающей, как другой. Возможно, помог смех. Другой турианец явно не выглядел так, будто часто смеялся. - Прости, - сказала она так легко, как только могла. Она понимала, что никого этим не одурачит. – Боюсь, я не помню тебя. - И не должна, - сказала турианка, очевидно несколько сбитая с толку. – Мы никогда не встречались. Я Солана. Солана Вакариан. Легкая улыбка появилась на ее губах, когда ее озарило понимание. По крайней мере, синие метки обрели смысл. - Ты его – Гарруса – жена? Спутница? Эм. Прости. Я не знаю, какую вы предпочитаете терминологию. Вместо того чтобы снова рассмеяться, Солана подняла руку, прикрывая рот, и ее мандибулы разлетелись в стороны. Она задумалась, что это значит. Впрочем, не нужен был перевод, чтобы прочесть грусть в янтарных глазах турианки или тон ее голоса, когда она прошептала: - Ох. О, Духи, нет. - Я… я не хотела оскорбить… - Я не оскорблена, - сказала Солана. – Я просто… не осознавала. Гаррус - мой брат. – Она развернула на месте стул, чтобы посмотреть на доктора. – Как он… - Держится, - сказала доктор. – Хотя не уверена, что хорошо. Ему нужно спать, ему нужно есть, и ему надо перестать игнорировать мои настояния сделать и то и другое как можно скорее. - Верно. Я знаю, как выглядит его "держится". - Солана глубоко вздохнула. – Это. Это из всего возможного. – Отвернувшись от доктора, она сказала: - Прости меня, я была отвратительно грубой. Хотела бы я, чтобы обстоятельства были лучше, но я очень рада наконец-то встретить тебя… коммандер? Сомнение поставило последнее слово вопросом, и было даже приятно найти еще кого-то, кто был так же не уверен, как называть ее, как и она сама. - Так меня называют, - сказала она с притворной легкостью, которой совершенно не чувствовала. Солана не дрогнула. Она лишь сложила руки на коленях, слегка наклонила голову и сказала: - Ты предпочитаешь, чтобы я называла тебя как-то еще? Она почувствовала, как на глаза навернулись смущающие слезы, и отвернула голову, чтобы спрятать их. Нежно и так тихо, что она знала, что слова были предназначены только ей, Солана сказала: - Не страшно, если ты не знаешь. Когда она подумала о имени, которое ей дали родители, она представила не свое веселое детство, не поющего папу и не маму, которая любила ухаживать за садом и дарила лучшие объятия. Она вспомнила себя молодой, глупой и беспечной, сидящей на дереве, пока весь ее мир сгорает дотла, сжимая отвертку, потому что это единственное оружие, которое она додумалась схватить. Она вспомнила, как оказалась отправлена в семью, к людям, которых она не знала, которые не знали ее и держали в красивой белой комнате в красивом белом доме, одетую в красивую белую одежду, запертую, словно птица в красивой белой клетке. Ничто из этого не было правильным. Ничто из этого не было ей. - Можно мне зеркало? Солана тут же кивнула, но она не упустила, как побледнела доктор. - Ты точно уверена, что это…. Солана подкатила себя столу и начала рыться в лежащих там вещах, пока доктор, наконец, не помогла ей, открыв ящичек и достав маленький прямоугольник стекла. Солана положила его себе на колени, вернулась к кровати и протянула его. Ее рука не тряслась, и взгляд был ясным и твердым. Она оценила это. Ее собственная рука дрожала немного, когда сомкнулась на крае зеркальца, и она обнаружила, что не могла сразу поднять его, хотя очень сильно хотела узнать, что оно ей раскроет. Она знала список своих повреждений: сломанные ноги, ушибы на спине и сломанные ребра; трещины ключицы, ожоги на руках, бесчисленные раны. Травма головы. Амнезия. Что-то она поняла сама, что-то подслушала из разговоров доктора с ту… с Гаррусом. Большинство заживало. Доктор, кажется, была почему-то удивлена, что они не заживают быстрее, тщательней. Она не была левшой, но левая рука была настолько целой и здоровой, насколько можно было ожидать, и точно достаточно сильной, чтобы держать кусочек стекла. Она сделала вздох достаточно глубокий, чтобы вызвать боль в заживающих ребрах, и затем подняла зеркальце. Шрама, разрезавшего ее левую бровь, не было – это она заметила в первую очередь. Его она получила, упав с дерева, когда ей было семь и она намеренно нарушала каждое правило, которое перед ней ставили родители. Большую часть своей подростковой жизни она провела, стараясь изо всех сил придумать что-нибудь, чтобы скрыть этот шрам. Макияж. Челка. Она нахмурилась, сдвигая брови, и отражение с лишенной шрама бровью нахмурилось в ответ. - Шрамы и ожоги заживут… - начала доктор, но замолкла от настойчивого звука, изданного Соланой. Она проигнорировала обеих. Глаза были те же, большие и обманчиво простодушные, серые и проблеском зеленого, как у мамы. У нее были отцовские прямой нос и полные губы, хотя в ее воспоминаниях губы папы почти всегда улыбались. Это были конкретные вещи, вещи, которые она помнила так же, как пропавший шрам. Ее волосы спадали на плечи и каким-то образом казались одновременно слишком длинными и недостаточно длинными. Озадачивает. С другой стороны, учитывая красноватый ожог, покрывающий правую часть ее лица и шеи, следует, пожалуй, радоваться, что у нее вообще есть волосы. - Я выгляжу старше, - сказала она, не сумев сдержать удивления. Ключица запротестовала, но она подняла правую руку, чтобы прикоснуться к тонким морщинкам в уголке глаза. Затем надавила на скулу, вызвав легкую боль. Она провела по целой левой брови. Теперь шрам наверняка появится на правой; почти зажившая розовая линия пересекала самый ее кончик и тянулась к виску, останавливаясь у самого уха. Она не помнила этого, но должно быть она повернула в эту сторону голову, слишком поздно вскидывая руки, чтобы полностью защитить себя от того, что принесло весь этот ущерб. Твое время на исходе. Ты должна решить. Она действительно помнит огонь? Или только заполняет пробелы самым очевидным вариантом? Пора заканчивать с этим. Она поднесла пальцы к губам и медленно, очень медленно приподняла уголки в имитации улыбки. Та не коснулась ее все еще влажных глаз, но все же это была улыбка. Она почти узнавала себя с улыбкой. Путь даже и не настоящей. Подняв глаза от зеркала и своего отражения, она обнаружила, что Солана все еще терпеливо сидит рядом, смотря твердо, но не требовательно. - Шепард, - сказала она. Шепард. Слово все еще содержало вес, слишком тяжелый для нее, но это лучше, чем безымянное, опустошающее чувство, что камнем висело у нее в животе с тех пор, как она проснулась. Шепард. – Я Шепард. Мандибулы Соланы снова дернулись, но по-другому. Шепард подумала, что это, возможно, турианский эквивалент улыбки, и обнаружила, что ее собственная улыбка расширилась. Она не стала снова поднимать зеркало, но подумала, что в этот раз, наконец, улыбка должна была осветить ее глаза. С тем же неторопливым спокойствием, Солана спросила: - Что ты помнишь? Последнее четкое воспоминание? - Я… мой восемнадцатый день рождения, думаю. Доктор пораженно втянула ртом воздух. - Это было… - начала Шепард, только чтобы быть прерванной словами доктора: - Ваш восемнадцатый день рождения был днем, когда Вы завербовались. Возможно, это имеет… - Завербовалась? – Шепард покачала головой несколько слишком энергично, и ее поврежденная шея запротестовала. – Завербовалась, нет. Я… была вечеринка. Я танцевала до рассвета. Я не могла дышать. Доктор отвернулась слишком быстро, чтобы Шепард успела уловить выражение ее лица, но не сомневалась, что оно было хорошим. Она подумала о сочетании знакомого и незнакомого, что увидела в собственном отражении: линии в уголках глаз, и впавшие щеки, и постоянная складка между бровями с неправильными шрамами. - Сколько тебе лет сейчас? – спросила Солана. Шепард моргнула, глаза жгло. Руки сжались в кулаки. - Представления не имею. Солана подалась вперед, нежно коснувшись пальцами тыльной стороны ладони Шепард, пока она не ослабила своего захвата простыней. - Это не страшно, - сказала она. – Что-то - лучше, чем ничего. С чем-то можно работать. Ее пальцы снова дернулись, но ладонь Соланы, лежащая на ее собственной, напомнила ей дышать. - Как ты можешь быть так уверена? - Моя мама, - объяснила Солана. – Она… есть одна турианская болезнь. Затрагивает память. Я… проводила с ней много времени. Получила большой практический опыт, помогая ей пытаться найти то, что она потеряла. Иногда даже получалось. - Корпалис, - выпалила Шепард, прежде чем успела перехватить и сглотнуть слово. Краска залила ее щеки. – Я не знаю, откуда это пришло… он никогда мне даже не рассказывал. - Он? – спросила Солана, подняв надбровные пластины. Может, это было не человеческое лицо и не человеческое выражение, но Шепард распознала искреннее удивление. Шепард закрыла глаза, хотя не могла сказать, отчего именно пряталась. - Я не знаю. Я не знаю, почему я это сказала. - Что-то - лучше, чем ничего, - повторила Солана, и, что странно, Шепард почти поверила этому.