A Handful of Dust (Горсть праха)

Ей пять лет, и у нее большие, большие неприятности. Ей положено быть дома, в своей комнате, спокойно дремать. Но ее там нет. Она на детской площадке у школы, несмотря на то, что ее родители сказали: "Нет, солнышко, не сегодня", когда она попросила отвести ее сюда. На качелях вовсе не так весело, если никто ее не подталкивает. Даже отталкиваясь ногами изо всех сил, она едва приподнимается от земли, и в воздухе пахнет дождем. Дома, где тепло и сухо и она должна спать в своей кровати, папа, наверное, заканчивает работать со сломанным оборудованием, а мама, наверное, с улыбкой возится в саду, потому что цветы надо полить. В последнее время было так сухо. Они зайдут внутрь, когда начнется дождь, она знает, и будут вместе на кухне счищать грязь и масло с рук, а затем они поднимутся наверх чтобы проверить, как она — они всегда проверяют — а ее там не будет. И они рассердятся и, скорее всего, испугаются. Ей следовало подумать об этом раньше. Было глупо не подумать. И хотя сюда они придут в первую очередь, она не может заставить себя уйти. Она отталкивается сильнее. Качели немного сдвигаются. Ее ноги не касаются земли. — Эй, — произносит голос, и она едва не сваливается с качелей. Рядом с ней сидит другая девочка, хотя она уверена, что только что вторые качели были пусты. Она не узнает этой девочки, темные волосы которой перевязаны розовой ленточкой, и которая носит ажурное белое платье, самое красивое, какое она только видела. Даже красивее, чем мамино желтое платье, то, в котором она выходила замуж, и которое она иногда одевает, чтобы с папой танцевать в гостиной, когда они думают, что она спит. Туфельки у девочки черные и блестящие. Один гольф натянут до колена; второй спущен к щиколотке. Она не может отвести взгляд от спущенного гольфа, потому что это — единственное в девочке, что выбивается из ее совершенного, как у сказочной принцессы, вида. — Привет, — говорит она, внезапно застеснявшись. Другая девочка отталкивается несколько раз, и качели взлетают высоко, почти также высоко, как если бы их подтолкнул папа. Ветер взъерошивает ее волосы и срывает розовую ленточку, и девочка смеется. Она тоже уже готова рассмеяться, когда холодная капля дождя падает ей на щеку, заставляя передернуться. — Тебя не должно быть здесь, — говорит девочка. Она опускает голову, уставившись на свои ступни. Ее ботинки потерты, кажется, они когда-то были белыми, но сейчас они грязно-серые, с тусклой синей полоской сбоку. — Я знаю. У меня будут большие неприятности. — У тебя уже большие неприятности, шкипер. Она хмурится, странное чувство шевелится у нее внутри, словно она начинает заболевать. Тяжело сглотнув, она отвечает: — Меня не так зовут. Девочка в белом и розовом останавливает свои качели и поворачивается на сиденье, так сильно сжав руки на цепях, что костяшки белеют. — Я звала тебя так. Ты не помнишь? Она вскидывает подбородок. — Я тебя раньше даже никогда не встречала. Девочка вздыхает и соскакивает с качелей, облачко песка взлетает вокруг ее блестящих туфелек. Ее платье так запачкается, но ей, похоже, все равно. Оба ее гольфа падают к щиколоткам. — Они хорошо тебя обработали, не так ли? Голос девочки звучит так грустно, что ей хочется спрыгнуть с качелей и убежать, притворившись, что она никогда не видела ни белого платья, ни розовой ленточки, ни спущенного гольфа. Ей хочется убежать домой, забраться в кровать, засунуть голову под подушку и ждать, пока мама не придет петь ей колыбельные своим фальшивящим голосом. Она остается. Она знает, что не должна говорить с незнакомцами, но эта девочка заставляет ее думать о теплых вещах, родных вещах, и она почти совсем не кажется незнакомкой. Это грусть пугает ее, а не сама девочка. Так что, вместо того, чтобы убежать, она только сильнее сжимает руки на цепях качелей и говорит: — Твоя ленточка упала. Девочка наклоняется и подтягивает оба гольфа, а затем, улыбаясь, пропускает руку сквозь густые волосы. Ленточка лежит у самой травы, уже мокрая от дождя. Все равно, она пересекает песочную площадку и поднимает полоску шелка, пропустив ее сквозь пальцы. Она держит ее на вытянутой руке, и концы мягко колышутся ветром. — Хочешь ее? Может, это поможет. Она пожимает плечами, потому что хочет ее так сильно, что буквально чувствует это на языке, но мама всегда говорит, что нужно быть вежливой и не слишком шумной и всегда стараться контролировать свой восторг, даже если это сложно. — Все нормально, — говорит девочка, подходя ближе. — На. Она немного грязная, но ей все еще можно подвязать волосы. — Хорошо. Девочка аккуратно завязывает ленточку у нее на голове, и у нее очень нежные руки. Закончив, она приседает немного, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Хочешь, я тебя подтолкну? Странное чувство возвращается, и от желания сбежать зудят ноги. Она качает головой, и думает, что ленточка, наверное, завязана слишком туго, потому что у нее заболевает голова. — Боишься, шкипер? Это на тебя не похоже. — Ты меня не знаешь. Девочка мягко проводит кончиками пальцев по ее щеке. Ее кожа теплая и сухая. Она звучит как взрослая, когда произносит: — Я знаю тебя лучше, чем ты сама знаешь себя. — Я не боюсь, — говорит она, защищаясь. И, может, немного напугано. — Иногда папа толкает меня так сильно, что я словно лечу. Легонько коснувшись пальцем ее носа, девочка говорит: — Полет — приятное чувство. Хочешь его испытать? — Да, — говорит она, садясь прямо и поворачивая голову вперед. Ее нос подергивается, когда улавливает очень сильный запах цветов, но как только девочка в белом платье в первый раз толкает ее, ветер развеивает аромат. Девочка оказывается сильнее, чем выглядит, и вскоре качели взлетают выше, и выше, и выше, замирая на вершине, прежде чем снова рухнуть вниз. Дождь все еще холодит ей лицо, но она едва его чувствует, потому что ветер поет в ее ушах, и на пике дуги она чувствует, словно может сделать все, что угодно. — Увижусь с вами всеми, когда вернешься! — кричит девочка в белом платье. Она знает, что это неправда. Они обе знают, что это не правда. — Эй, шкипер. — Теплые руки касаются ее спины, еще раз сильно толкая. — Спрыгивай, когда достигнешь вершины! И не забывай дышать! Она не знает, сможет ли это сделать. Она поднимается так высоко, и она чувствует себя такой маленькой, но тепло рук остается на ее спине, и прямо перед тем, как вновь начать падать, она отцепляет руки от цепей качелей, и она прыгает. # Хотя Лиара никогда не стала бы рисковать, отправляя сообщения по незащищенному каналу, Гаррус не мог избавиться от тревожного чувства, пока проходили дни без вестей от нее. Или Хакета. Или его отца, если уж на то пошло. Трейнор с извиняющимся видом хмурилась каждый раз, когда он запрашивал отчет, но молчание с Земли было мелочью по сравнению с неделей разочарований. От ДНК-анализа оказалось так же мало проку, как от разговора с Явиком. Чаквас посмотрела на него так, словно считала, что ему требуется успокоительное, когда он попросил провести сопоставление с ДНК Уильямс, но, конечно, они не совпали. В этом и была проблема: от ДНК не много пользы, если нет сравнительных образцов, а с упавшими по всей галактике коммуникациями нельзя было просто получить доступ к файлам Альянса, реестрам колоний или публичным медицинским базам данных. Все, что можно было сказать, это что тот, кому принадлежал волос, либо не находился в секторах, до баз данных которых они смогли достать, либо информация была утеряна. Или, что тревожнее, стерта. Возможно, когда они вернутся на Землю, Лиара сможет пройтись по своим ресурсам, но передавать что-то настолько деликатное он не собирался. Не когда за ними следят. Не когда их прослушивают. Тали и Трейнор добыли несколько пакетов данных с компьютеров — что само по себе было успехом — но все было так зашифровано, что они пока не узнали ничего, кроме да, у нас есть информация и нет, мы понятия не имеем, что она из себя представляет. Гаррус потратил не один час, применяя каждый прием из своего значительного арсенала, но секреты, хранимые компьютерами Имперского, оставались надежно скрыты. Ему не хватало СУЗИ. Он даже не представлял, как много воспринимал как должное, пока она не исчезла, оставив после себя пустоту. Солана утверждала, что продвигается, что еще пытается разобраться в церберовских технологиях, но тут было как с ДНК. Не зная, что вызвало поломку, было почти невозможно найти способ ее починить. У Соланы были какие-то теории о том, как восстановить ее с нуля, но он не слишком надеялся, что воссозданная СУЗИ будет… СУЗИ. И в это же время, он старался не проводить параллели. В основном ему этого не удавалось. Шепард спала. День за днем Чаквас держала ее в глубоком сне, отслеживая каждый вздох, каждое изменение мозговой активности или сердечного ритма. По крайней мере, во сне у нее не случалось припадков, и ее кости почти зажили, но доктор признавала, что никак не приблизилась к пониманию того, что с ней сделали. - Я полевой медик, Гаррус, - выдала она раздраженно, ее рука еще заживала, а синяки от сломанного носа поблекли до желтого. – Смею сказать, весьма хороший, но мои возможности не безграничны. Проблема не чисто медицинская, а я не Мордин Солус. Позволь мне исцелить ее тело; затем сможем сосредоточится на остальном. Так что они вернулись к Марсу, и к надежде на то, что Миранда будет ждать их там. Даже зная, как низки шансы — Миранда, насколько он знал, незадолго до окончания войны выполняла опасные одиночные миссии, и с тех пор о ней не было слышно — он не мог полностью отпустить надежду. Это твоя вина, Шепард. Ты и твоя чертова надежда. Я прекрасно без нее обходился. Он решил не высаживаться снова всей командой. В конечном итоге, он остановился на стандартном отряде Шепард из трех бойцов, взяв Явика и Гранта, для прикрытия биотикой и грубой силой. Аленко он оставил за главного, приказав отступать, если что-то пойдет не так. Мужчина кивнул, обеспокоенно, пока Джокер на мостике позади него упрямо сохранял молчание. В это раз спуск на Кодиаке был кардинально иным, без толчков, ям и напряженного ожидания. Челнок казался пустым с только ними тремя, и слишком тихим. Когда Кортез прочистил горло, Гаррус едва не подпрыгнул. — Обнаружен один истребитель, сэр. Не зарегистрирован Альянсом и явно оснащен глушащей техникой. Гаррус фыркнул. — Звучит достаточно параноидально для Миранды. Подводи нас медленно, Кортез. Истребители, может, маневренней, но у нас выше огневая мощь. Кортез усмехнулся. — Осторожней с этим, сэр, или я приду в батарею и начну разглагольствовать о том, в чем Вы разбираетесь лучше всего. Грант позади них рассмеялся одним резким лающим смешком, и мандибулы Гарруса разошлись в улыбке. — Да, да. Намек понят. — Они передают сообщение с предложением переговоров. Эквивалент белого флага. Гаррус подался вперед и вздохнул. — Так что либо это друзья, либо ловушка. — Возможно, они так же думают о нас, сэр. — Дай им знать, что мы хотим поговорить. Но будем готовы к худшему. — То есть, все как всегда. — Жнецы, как правило, не изъявляли желание вести переговоры. Цербер был еще менее болтливым. Но да. — Гаррус слегка хлопнул Кортеза по плечу, прежде чем вернуться на свое место. Кодиак приземлился на крышу больницы, не подвергнувшись обстрелу, и Гаррус высадился первым, без оружия. Он знал, что Грант наготове с дробовиком, а Явик уже сверкает биотикой, но, похоже, ни в том, ни в другом не было необходимости. Сразу после того, как они приземлились, из истребителя вылезла азари. Даже если бы на ней не было привычного обтягивающего красно-черного костюма, он мгновенно распознал ее нестареющую, смертоносную грацию. — Самара? Очень слабая улыбка надорвала ее маску холодного спокойствия и сообщала, что она ясно услышала удивление в его субгармониках. — Гаррус, — сказала она. — Приятно тебя видеть. Я сожалею, что встреча проходит при таких обстоятельствах. — Что ты здесь делаешь? Не склонная к широким жестам, Самара слегка склонила голову. Даже несмотря на внешнюю непринужденность, он прекрасно знал, что она способна убить его силой мысли, и, возможно, расправится с остальными, даже не вспотев. Оружие, что оттачивалось тысячу лет. Черт, он сильно сомневался, что даже Явик мог бы с ней сравниться. — Прости за эти необходимые предосторожности. У нашей общей знакомой есть причины не доверять системам связи. Она не смогла обнаружить текущего местонахождения мисс Лоусон. Она нашла меня. Когда она объяснила то, что могла, я пожелала предложить помощь. Он уже успел так привыкнуть к разочарованию, что в этот раз его даже едва почувствовал, и он не был уверен, плохой это знак, или хороший. — Не то чтобы я не ценил этого, но… мне нужен ученый. Черт, мне нужна Миранда. Она единственная, кто… — Не единственная, - сказала Самара, и от тяжести ее тона у него зазудели пластины. Самара протянула руку и нажала кулаком на дверной закрывающий механизм. Когда дверь открылась, Гаррус уставился на ухмыляющуюся темноволосую женщину, которая точно не была Мирандой Лоусон, и которой при их последней встрече удалось избежать пули, хотя он с удовольствием бы ее обеспечил. По крайней мере на ней был арестантский комбинезон, а не ворованная форма Альянса. — Не та, кого ты ожидал? — Майя Брукс — или какое там она сейчас носит имя — улыбнулась своей колкой, лживой улыбкой и дернула плечом. — Ну, да. Беднякам выбирать не приходится, так? — Да вы, должно быть, шутите, — пробормотал Гаррус. Брукс вздохнула. Ее запястья и щиколотки были связаны, но она носила оковы так, словно они были лишь легким неудобством. — Что я могу сказать? Я как таракан. — Она широко раскрыла глаза и моргнула с притворной невинностью. — Или у вас на Палавене их нет? Но до Омеги они должны были добраться. Гаррус развернулся, готовясь вернуться назад на Кодиак, и на Нормандию, и к своим тщетным поискам ответов. — Гаррус. — Самара умудрялась звучать спокойно и крайне неодобряюще одновременно, и он остановился. — Меня не было бы здесь, если бы я не верила, что это лучший из доступных нам вариантов. Я не стану колебаться, если она… будет ненадлежаще себя вести. Она это знает. — Знает, — подтвердила Брукс. — И учитывая, что я единственная из живущих, кто знает хоть половину того, что вам необходимо знать о Шепард, думаю, тебе лучше проглотить свою гордость, не так ли? Он проигнорировал ее, встретившись взглядом с Самарой. — И заключение сделок с преступниками не противоречит догматам твоего Кодекса? — Нет, — ответила она без колебаний. — Так же как нет правосудия в том, что было сделано с Шепард. Это не компромисс, Гаррус. Она никогда не выйдет на свободу. — Но я так же не буду мертва, — добавила Брукс. — Забавно, насколько сильной это может быть мотивацией. Потребовалось лишь несколько ударов сердца, чтобы пересечь засыпанную песком площадку, достать пистолет и приставить дуло ко лбу Брукс, прямо между глаз. — Я убью тебя, если причинишь ей вред. Брукс лишь улыбнулась, в уголках ее глаз появились морщинки. — Мне было интересно, не кастрировала ли она тебя, Архангел. Думаю, я рада, что это не так. — А зря, — выплюнул Гаррус. Самара следила за ним, ее лицо не выдавало ничего, и он поборол желание сбить с Брукс спесь рукояткой пистолета. — Она не будет оставаться одна. Ни для еды, ни для сна, ни для того, чтобы сходить в чертов туалет. — Он убрал пистолет. — У меня есть список медицинских препаратов, которые надо найти для Чаквас. Мы еще поговорим на корабле, но мне нужно знать, сможешь ли ты работать со мной, Самара. — Правосудие должно быть свершено, — сказала она. — Справедливо, — сказал он. — Но если твой Кодекс потребует моей смерти, тебе придется отложить это до тех пор, пока мы не позаботимся об ублюдках, которые сделали это с Шепард, Вновь она наклонила голову, но он заметил — и он знал, что она осознавала, что он заметил — что она не была полностью согласна с ним. — И мы вновь одна большая, дружная семья, — промурлыкала Брукс. — Твой Кодекс возражает против того, чтобы ее заткнуть? — протянул он. — Он не возражает, — ответила Самара, и он был рад, что некоторое напряжение между ними спало, но все же еще больше он был рад видеть, как вздрогнула Брукс.