A Handful of Dust (Горсть праха)

После почти двух недель, проведенных на борту Нормандии, единственным, что Солана могла сказать с уверенностью, было то, что она никогда до конца не сможет ее понять. Дело было не в планировке — даже с учетом изменений, Солана видела скелет SR-1 под более крупной, кичливой плотью, наращенной Цербером. Техническая сторона вопроса тоже была не при чем: она прочитала каждый доступный бит информации и позволила себе освоить все на практике настолько, насколько позволяли ее натянутые отношения с Тали`Зорой. Но за всем этим лежало нечто другое, то, что турианцы зовут Духом, и в этом она никак не могла разобраться. Возможно, потому, что не была его частью. Члены экипажа Нормандии были настолько не похожи друг на друга, насколько вообще возможно, и все равно они двигались как единое целое. Татуированная женщина, матерящаяся так часто, что переводчик Соланы едва справлялся, была колкой и раздражительной, но каждое утро делала кофе, чтобы проснуться, и, если думала, что никто не видит, могла даже приготовить вторую кружку, чтобы отнести доктору, пилоту или Заиду. Протеанин — и это Солане все еще было трудно осознать — иногда присоединялся ко всем в столовой, хотя редко ел и, похоже, получал удовольствие, оскорбляя всех, кто сидел за столом. Некоторые отвечали ему тем же. Однажды она даже слышала, как он рассмеялся. То, что на турианском корабле закончилось бы как минимум перебранкой, здесь просто пропускалось мимо ушей. Или становилось поводом для смеха. Под тяжестью непрерывного напряжения противоположности из противоположностей сходились в некое братство. Они вместе прошли через ад. Они сражались, истекали кровью и теряли товарищей, и все равно единственным, что их объединяло, был корабль. И Шепард. Даже самые одаренные офицеры, с которыми она служила, не добивались такой преданности и не служили таким прочным связующим звеном. Солана думала о женщине, которую так недолго знала, сравнивая ее с раздутыми образами из видео, прокручивая обе картинки наравне с тем, что знала из рассказов брата, и все равно выходило сумбурно и неполно. Чем больше она оставалась на борту, тем сильнее хотела познакомиться с Шепард, которую все они знали, хотела своими глазами увидеть женщину, стоящую за легендой. И тем больше боялась, что ей никогда не представится такого шанса. Команда была даже еще более подавлена с тех пор, как они покинули Имперский и установили курс обратно на Марс. Не то чтобы она винила их. Даже то немногое, что она услышала (ладно, подслушала; тактическая маскировка весьма полезна, когда ты чужак, которого никто не вводит в курс дела) было достаточно ужасным, чтобы она порадовалась, что не может высаживаться с корабля. Она не часто была признательна за свое увечье, но взгляда на лица и коротких, тревожных реплик — "Там были ***ные дети, ***дь. Просто… брошены" и "Не слишком присматривались. Некоторые из тех костей… не хочется думать до чего они дошли" — было достаточно, чтобы нарисовать в голове картинки, от которых не получалось просто отмахнуться. Даже подслушивая она не узнала причины, почему они вернулись на мертвую планету. Гаррус не предоставлял информации, и она знала, что не стоит давить, особенно учитывая, насколько он был нестабилен с возвращения Шепард. На турианском корабле любой офицер в таком состоянии и настолько предвзятый был бы немедленно снят с должности. Черт, ей было тяжело остановить себя и не зачитать дюжину правил и инструкций, которые он нарушал или не отстранить его самой. Правда здесь, на этом корабле его эмоции напротив, казалось, служили связывающей силой, призывам к действию. Она задумывалась, не было ли это, тоже, неким наследием Шепард. Она не могла не задумываться, сможет ли ее брат когда-либо полностью оправиться. Эту мысль было еще сложнее выносить. Солана сидела одна в столовой, апатично жуя декстро-батончик — безумно отвратительный даже по армейским стандартам — когда брат вернулся с их высадки. Она опешила, когда он прошагал мимо нее, раздражение и едва контролируемая, кипящая ярость, что так пугала Солану тем, что становилась его постоянной спутницей, заставляли его выглядеть еще вдвое более угрожающим. Кажется, он даже не видел ее. Она бы никогда не признала этого — ни перед ним, ни перед кем-либо другим — но она больше предпочитала грусть. Злость была мощным топливом, но лишала его всего того, что она в нем больше всего любила: его мягкости, его доброты, его чувства юмора, оставляя только покрытое шрамами смертоносное оружие, слишком привыкшее к вкусу крови и всегда жаждущего еще. Еще страннее картину делали две женщины, следующие за Гаррусом. Обе были ей не знакомы. Одна была человеком, на ней был отвратительный оранжевый комбинезон, руки были связаны спереди. Другая, азари, была одета в облегающий красный с черным костюм и двигалась как танцор, если бы танцоры могли убивать силой мысли. Азари сканировала взглядом комнату, ненадолго задержавшись на Солане. Выражение ее лица оставалось жутко невозмутимым, но Солана нутром чуяла, что если бы азари пожелала, она была мертва до того, как ее сердце завершило бы следующий удар. Очевидно, она не была определена как угроза: азари и ее подконвойная вслед за Гаррусом исчезли в медотсеке. Солана хотела последовать за ними, но не смогла заставить себя двигаться. Все любопытство галактики не могло перебороть неуютного чувства, что оставил за собой взгляд азари. Через некоторое время на место рядом с ней опустился спектр, Аленко. За все время до этого они обменялись всего парой слов, в основном вежливыми приветствиями. Ей не нужно было разбираться в человеческих лицах, чтобы распознать в нем изнеможение и разочарование. Но он не жаловался, и дождался приветственного кивка, прежде чем сказать: — Привет. Я… прости, тебе, наверное, понадобятся разъяснения. Не представляю, какие у Гарруса могут быть причины притащить сюда этот комок безумия. Эм, это не то, о чем кто-либо из нас хотел бы лишний раз вспоминать, если честно, но, думаю, для него это было хуже. Знаешь. Учитывая обстоятельства. Солана отложила батончики и сложила руки на коленях, прокручивая в голове слова, пытаясь подобрать подходящие. Она даже не знала, как к нему обращаться. Это было еще одним моментом в работе Нормандии, которого она не понимала. На турианском корабле существовали протоколы, которые диктовали практически все, и она бы точно знала, как вести себя в любой ситуации, исходя из ранга и положения. Она знала бы надлежащие формы обращения и ведения разговора. Никакие из этих правил здесь не применялись. Гаррус был командиром, но даже он не был защищен от дружеских шуток и подколок. Аленко был спектром, но этот ранг не обеспечивал ему автоматически уважения; он был, как она заметила, почти таким же чужаком, как и она. Его тон звучал дружески, но она не хотела оскорбить его, ответив так же, и показаться грубой или фамильярной. В конце концов, она остановилась на: — Вы про азари и ее пленницу? — Да, — сказал он. — И нет. Азари… я не очень хорошо ее знаю. Она одна из членов команды Цер… из команды, уничтожившей базу коллекционеров. Ее имя Самара. Она юстицар. Солана не смогла сдержаться. Она рассмеялась. — Это шутка, верно? Он вздохнул и пропустил пальцы сквозь волосы. Она видела у него этот жест достаточно часто, чтобы понять, что это некое машинальное действие, на манер того, как она выстукивала пальцами по бедру или как Гаррус переминался с ноги на ногу, когда нервничал. — Да нет. Я читал отчеты и большинство… точнее, все, что делали члены той команды, звучит бредово. Даже не представляю, каково это для кого-то… нового. Солана помотала головой. — Полагаю, все эти предупреждения вроде "разумные машины из темного космоса идут, чтобы убить нас всех" ставят довольно высокую планку приемлемого безумия, оказывающегося правдой, когда дело касается вас. Кажется, он снова хотел провести рукой сквозь волосы, но остановил себя в последний момент, нахмурившись. — Верно. Дело в том, что в данной конкретной ситуации странность заключается не в Самаре. — Конечно, нет, — согласилась Солана, неверие придало ее словам неформальный тон, которого она хотела избежать. — Азари из практически мифического ордена воинов-монахов — это ничто по сравнению с кроганом из инкубатора, или протеанином, очнувшимся после пятидесяти тысячелетнего сна, или... — Или женщиной, которая ответственна за освобождение клона Шепард, едва не убившего саму Шепард и заодно всех нас, которую впустили назад на этот корабль после того, как она едва не украла его у нас из-под носа два месяца назад. Солана даже не попыталась сдержать выражение своего лица. Ее мандибулы разошлись от удивления, и она издала горлом ошеломленный звук, прежде чем смогла выдавить: — Клон? Вы не… Вы серьезно. Действительно. Клон. — А ты думала, что разумная раса смертоносных машин — это странно, — он сумел выдать кривую улыбку и потер переносицу. — Если серьезно? Сколько ни говори вслух "клон", проще это не становится. — Аленко очевидно был достаточно знаком с турианскими лицами, чтобы распознать ее полное неверие. — Полагаю, когда Цербер возвращал Шепард, они хотели, не знаю, подстраховку. Запасные части, хотя я не знаю, зачем они им делать свой банк органов способным мыслить и чувствовать. Это все чертовски мутно, но… — Простите, пожалуйста, — перебила Солана. — Возвращал Шепард? Откуда? — Черт бы тебя побрал, Гаррус, — пробормотал Аленко. — Я, наверное, не тот, кого стоит об этом спрашивать, так как сам в это не верил, но Шепард была… мертва. Цербер это не устраивало. Так что они… возродили ее. Женщина, которую Гаррус надеялся найти на Марсе, Миранда Лоусон? Она была во главе проекта. Брукс — каким бы ни было ее настоящее имя — тоже участвовала в нем, но позже откололась, украла клона и затем подождала, пока эта война будет в самом разгаре, прежде чем выпустить его. Ее. — Для какой цели? Аленко пожал плечами и развел руки. — Власть? Слава? Какая-то странная месть? Черт, я не знаю. Она хотела свою личную Шепард, и хотела Нормандию, но я ничего не знаю о причинах. Не то что бы Жнецы куда-то собирались. Я… Он замолчал так резко, что Солана тут же поняла, что он хотел сказать что-то, но не знал, стоит ли. Возможно потому, что это имело отношение к Гаррусу. Или потому, что он не был согласен с Гаррусом. Она рискнула спросить: — Вы не одобряете ее присутствия на корабле? Она успела досчитать до десяти, прежде чем Аленко ответил: — Эта женщина — психопатка. Гаррус считает, что она сможет сказать, что происходит с Шепард, но… — Тут он снова замолчал, сжав нижнюю губу зубами. Она услышала глубокий вдох. — Но нет уверенности, что она станет помогать, если она действительно так плоха. — Или будет ли ее помощь действительно помощью, — сказал он. — Она показала, что не стесняется лгать, чтобы получить то, что хочет. Она может сделать хуже. Она может сделать хуже просто потому, что у нее будет такая возможность. Она — яд. Солана подумала о тонком балансе сил на борту Нормандии, полностью построенном на доверии. Сколько яда потребуется, чтобы расшатать это баланс? Сколько, чтобы разрушить его? — Прости, — сказал Аленко, когда она не ответила сразу. — Я не должен был… Солана оборвала его коротким смешком. — Такие вещи лучше знать. Могу я кое-что спросить? Аленко с неохотой кивнул. — Что бы сделала она? — Шепард? — спросил он, слово звучало как молитва на его губах. — Хотел бы я знать. Не думаю, что она была бы рада Брукс, но она не убила ее, когда представился шанс и опять-таки… опять-таки она работала с Цербером, когда ей нужны были ресурсы, а было время, когда я не представлял, что она на это способна. — И… и Гаррус? – спросила Солана, с недовольством услышав, как ее субгармоники дрогнули на имени брата. — Он… — Она не знала, как завершить вопрос. Он в порядке? Он в своем уме? Он всегда такой? Он такой теперь? Плечи Аленко опустились, и он уставился на стол, словно ожидал увидеть на нем ответы. Наконец, он вздохнул и поднял на нее взгляд. Гладкая человеческая кожа на лбу была сморщена, а линии в уголках глаз делали его старше. Вряд ли ей привиделось, что у него на висках появилось больше белых волос, чем несколькими неделями ранее. — Он твой брат, — сказал Аленко мягко. — Что думаешь ты? Она пыталась подыскать слова, но находила лишь больше вопросов, больше сомнений. Больше страхов. Все отяжелялось уверенностью, что она не сможет озвучить ничто из этого, не приступив тонкую грань между разговором и нарушением субординации. До этого момента, до появления этой Брукс, Гаррус не подвергал их реальной опасности. Но сейчас, если то, что сказал Аленко, правда… она вздрогнула, и не могла даже списать это на идеально контролируемую температуру. Она ничего не сказала, и Аленко снова опустил голову, спрятав в руки лицо. — Да, — сказал он, слова звучали приглушенно из-за его ладоней. — Я тоже так думаю.