A Handful of Dust (Горсть праха)

Льет не просто дождь, а ливень, и она ковыляет в темноте, прерывисто хватая ртом воздух. Бежит. Всегда бежит. Она просто не может вспомнить, почему. Или от чего. От чего-то плохого. Чего-то ужасного. Это она знает. Знает ведь? Голова болит. К ногам на каждом шагу липнет грязь, замедляя ее, утягивая ее. Слова древней колыбельной крутятся в голове. Ее голос. Дождик льет.* Голос мамы. Ливень льет.* Голоса всех детей, что когда-то были с ней в детском саду. Храпит в кровати старичок.* Мама будет волноваться, где она. Он с кровати упал, и затылком - бам!* Нет. Нет, мамы нет в живых, ее это больше не беспокоит. Мамины вечно измазанные в грязи пальцы сейчас промокли от крови, и уже никогда не будут копаться в земле, никогда больше не взрастят жизнь из грубой почвы, никогда больше не распутают узлы ее волос. Папа не споет своих дурацких песенок, и не починит самых неисправимо сломанных вещей, и не купит дорогущий парфюм для своей дикой Ирландской Розы. Все дети из ее детского сада мертвы или еще хуже. И с рассветом он уже не встает.* Она не понимала этой строчки, когда была маленькой. Теперь понимает. Дождь не смывает вони дыма и крови. Он не заглушает звука криков. Но это тоже неправильно. Посмотрев вниз, она видит, что не сжимает отвертку папы; розовая ленточка туго обернута вокруг ее ладони. Вместо полурасстегнутой рубашки, промокший белый шифон запутывается вокруг запинающихся ног. Она быстро оглядывается назад, успевая заметить в грязи позади отблеск искусственных бриллиантов. Звезды падают, и она не может дышать, и у воздуха привкус роз даже при том, что он воняет смертью. Нельзя оглядываться назад. Нельзя. Нельзя. Ей здесь не место, и она должна продолжать двигаться вперед. Этому ее обучали, верно? Что… что я… что я должна сделать? Она всегда делает то, что должна, ведь так? Я оружие. Направь меня на цель и спусти курок. Она должна быть где-то еще. С кем-то другим? Она потеряла свои красивые туфельки, и пальцы промокли от грязи, и платье испачкалось до колен. Приемная мать убьет ее. У нее будут большие неприятности. Ты практически член семьи. Только какой семьи? Той, в которой она была рождена, от которой была оторвана, когда еще была ближе к ребенку, которым когда-то была, чем к взрослой, которой стала? Точно не той, которая была ей навязана, со всеми их ожиданиями, правилами и фальшивыми улыбками. Той, которую она выбрала себе сама? Ей нужно вспомнить их лица. Ей нужно вспомнить их имена. Но дождь ударяет по ней каплями, и грязь липнет к ней, и она знает, что ленточка принадлежит девочке, умершей слишком рано, и что где-то кто-то еще ждет ее. В баре? Нет. Это не совсем верно. Ничто из этого не совсем верно. Плохой сон. Кошмар. И тем не менее, никакими щипками ее не разбудить. Она пытается. О, боже, как она пытается. У него был для нее приказ. Прости за нарушение субординации, но он никогда на самом деле ее не соблюдал, не так ли? Не с ней. Она хорошо следует приказам. Она не хочет разочаровывать его, ведь он всегда прикрывал ей спину, он всегда был рядом. Он поверил ей сразу, следовал за ней без вопросов. Он верит в нее. Все остальное может повернуться вокруг оси, ткань вселенной может разорваться под ее ногами, но она никогда, никогда не сомневалась в этом. В нем. Она не должна заставлять его ждать. Не сейчас, когда это так много значит. Пожалуйста, не заставляй меня возвращаться обратно. Я не знаю, что реально, когда я там. От внезапной боли она едва не падает на колени, но она знает, что если остановится, это конец. Обмотанная ленточкой ладонь зажимает бок и намокает. От вина? Нет. Нет. Это неверно. Ты хорошо потрудилась, дитя. Ты хорошо потрудилась. Все неверно. Это кровь. Она чувствует запах, резкий и металлический. Его кровь пахнет по-другому, синяя лужа стремительно растекается под ее коленями. Нет. Это было давно. Или еще не произошло. Она не может вспомнить. Она не уверена, что хочет вспоминать. Что я должна сделать? Продолжать идти. Дождь настоящий? А кровь? Ленточка, обернутая вокруг ее ладони, кажется настоящей, но и все остальное тоже. Воспоминания действительно принадлежат ей? Она действительно девочка, сидящая в буфете и тайно жующая печенье? Она действительно девочка, чья ночь тайных поцелуев обернулась потерей всего, что она любила? Она та девочка, что отмечает красные "х" в календаре, или та, чьи ноги болят от танцев до утра? Кто-то действительно ждет ее, или это она тоже воображает? Игнорируя боль, смаргивая воду с глаз, она ускоряется. Направь меня, думает она. Направь меня на цель. И спусти курок. Что я должна сделать? Позади в деревьях раздается шорох, и она знает, что не должна оглядываться, но оглядывается, развернувшись так быстро, что едва не падает, запутавшись в юбках, ее рука тянется к бедру, словно ожидая найти там оружие. Не находит, конечно. Она поднимает сжатые кулаки, держа большие пальцы снаружи, как ее учил папа. На ее пути стоит женщина, и дождь, похоже, не касается ее. Дождик льет, ливень льет. Ее белая одежда не промокла и не испачкана. Ее темные волосы падают мягкими, сухими прядями на прекрасное лицо. Она не улыбается, но ведь ее улыбка редка и особенно ценна тем, что ее так сложно добиться. Так ведь? Храпит в кровати старичок. Имя формируется на кончике ее языка. У него привкус общих секретов, сладости, тронутой тенями. Это имя, что говорит я знаю тебя. Я знаю тебя лучше, чем ты знаешь себя. Я создала тебя однажды. Мы создали друг друга. Тем не менее, прежде чем она успевает произнести его, женщина делает шаг вперед. Грязь, похоже, не цепляется к ее черным ботинкам и точно не испачкает ее до колен. Она чиста. Неприкосновенна. Она все еще не улыбается. Он с кровати упал, и затылком - бам! Ее голубые глаза мерцают от слез. Или дождя. Она никогда не видела, чтобы эта женщина плакала, так что это должен быть дождь. Должен же? — Прости, Шепард. И затем женщина в белом поднимает пистолет. Она двигается, как танцор, грациозно и четко. Холодный металл прижимается к ее лбу. И с рассветом он уже не встает. Теперь она понимает. Пуля крадет ее голос прежде, чем губы успевают сформировать слово почему. # Гаррус задержался в медотсеке, пока Чаквас вводила Брукс в курс дела. Он висел у Брукс за плечом, пока она рассматривала снимки мозга и при этом недовольно бормотала себе под нос. Когда она намекнула, что дела пошли бы более гладко, не будь у нее скованы руки, он проигнорировал ее. Он знал, что у него есть другие обязанности, и что снаружи команда, должно быть, интересуется, что происходит и не сошел ли он на самом деле с ума. Он и сам немного задумывался о последнем. Через какое-то время Самара подошла к окну и сделала жест рукой; пару секунд спустя дверь открылась, впуская Кайдена. Глаза спектра сузились, когда его взгляд наткнулся на Брукс, которая лишь улыбалась одной из своих несносных улыбочек. Самара послала в ее сторону взгляд, и она проглотила комментарий, который, видимо, собиралась отпустить. Затем Самара подошла к Кайдену и заговорила с ним слишком тихо, чтобы Гаррус мог услышать. Что бы она ни сказала, сжатые кулаки Кайдена вспыхнули биотикой, и взгляд, который он снова послал Брукс, был еще злее. Самара подошла к Гаррусу и мягко положила руку на его локоть. Мягко, но настойчиво. В ее невозмутимости появилась трещина, и он не стал протестовать. Она опустила руку, направившись к двери медотсека, и он последовал за ней. Она не заговорила сразу, а прошагала к батарее, не оглядываясь. О себе он того же сказать не мог. Он заглянул в окно медотсека, проходя мимо. Кайден принял вахту Самары, и Гаррус сквозь мутное стекло видел опутывающую его подготовленную биотическую энергию. Как только двери батареи были закрыты и заперты, Самара вытащила из своей брони и передала ему кусочек бумаги; он был теплым от соприкосновения с ее кожей. Она сжала вокруг него его пальцы, взяв его ладонь своими двумя. — Я не читала этого. Оно предназначено тебе одному, и я передала бы его раньше, но лучше, чтобы она знала как можно меньше. — Я не уверен, что она вообще должна здесь быть. Самара опустила руки и уставилась за его плечо. — Я полагаю, что ты можешь быть прав. Мы не покинули пока орбиты планеты, Гаррус. Я могу увезти ее назад, если ты того желаешь. — Что сказала Лиара? Конкретно? — Лишь то, что она не сумела отыскать Миранду. Она говорила с Джейкобом, но он никогда не был ученым и не знает ничего, что могло бы помочь. — И он тоже ничего не слышал от Миранды, я так понимаю? — Нет, с момента, как Шепард… с финального броска на Земле. Гаррус помотал головой. Кусок бумаги жег ладонь. — Тебе не нужно ради меня обходить сложные места, Самара. У Тейлора не было других предположений? — Никто из бывших оперативников Цербера, с которыми он контактировал ранее, не работал над проектом Миранды. — Это он подумал о Брукс или Лиара? — Лиара обнаружила ее имя в протоколах заключенных Альянса. Как я смогла заключить, они переговорили по некоторым деталям. В этот момент она связалась со мной. — И ты согласилась на роль надзирателя. Я все еще немного… нет, не так, я сильно удивлен. Самара спокойно созерцала его несколько мгновений, прежде чем произнести: — Лиара юна. Дальнейших разъяснений не последовало, так что он снова пожал плечами и сказал: — Как и все по сравнению с тобой, разве не так? Она слегка улыбнулась. — Несомненно. Я лишь имела в виду, что надежда Лиары — это надежда юных. Не смотря на весь ее опыт и все, что она видела, некая наивность остается в ней. В этом, я полагаю, есть часть ее шарма. Думаю, день, когда она потеряет ее, будет печальным. — И, тем не менее, вот она, посылает врагов в наши ряды. Она видела, на что способна Брукс. У нее должны быть чертовски веские причины. Или Брукс подцепила ее. Самара склонила голову. — Лиара убеждена, что Майя может помочь. Возможно, она права. Тем не менее, не согласись я на "роль надзирателя", как ты выразился, она разыскала бы кого-то другого. Возможно, кого-то более податливого. Возможно того, кем Майя могла бы манипулировать. — И твой Кодекс не против этого? Самара ненадолго закрыла глаза, и на мгновение Гаррус разглядел вес столетий на гладкой поверхности ее лба. — Мне… небезразлична Шепард. Весьма. Когда я была связана клятвой, она никогда не просила меня о том, чего я не могла дать. Она могла надругаться над моей клятвой, но не делала этого. Я… в некотором долгу перед ней. Охранять ее сейчас — это меньшее, что я могу сделать. Я сожалею, что меня не было рядом, чтобы предотвратить такую необходимость. — Как и я. Немигающий взгляд Самары стал пронзительным, и ему пришлось отвести свой, избегая оценивающих глаз. — И, тем не менее, ни один из нас не ответственен за ее текущее положение. Тебе следует помнить об этом. Гаррус ничего не сказал. Самара с ее гребаной восприимчивостью лишь покачала головой. Немного печально. С долей разочарования. Но ее голос содержал лишь ту же спокойную уверенность, что он начал ценить. — Я говорила серьезно, Гаррус. Я убью Майю без колебаний, если это станет необходимым. Надежда — это эмоция для молодых, а я перестала быть молодой очень давно. Она не ослепит меня. Делай, что должен, чтобы найти тех, кто сотворил это с Шепард. Оставь Майю Брукс на меня. Он протянул руку, которая не держала бумажку, что она дала ему — такой шепардовский жест, на самом деле — и Самара в ответ подняла свою, принимая рукопожатие. Гаррус подождал, пока дверь закроется за ней. Он сломал печать, что защищала маленькое сообщение от прочтения, и развернул бумагу. Он сразу узнал почерк отца, более элегантный, чем его собственный. Потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что отец зашифровал написанные на турианском слова. Один из шифров СБЦ, означающий крайнюю важность и щепетильность сообщения. Подозреваю, что Аттус Клим связан с окружением адмирала. Нет точных доказательств. Считать канал незащищенным. Уровень 8. Уровень 8. Гаррус устало провел рукой по лицу. Расследование дела Сарена имело уровень 8. Обычно это означает высокопоставленную цель, имеющую защиту и способную исчезнуть без следа, если спугнуть ее до того, как будут собраны веские доказательства. Ему не хотелось верить, что отец подозревает самого Хакета, но… Но уровень 8. — Дерьмо, — сказал Гаррус в тишину батареи, и ему ответил только гул Таникса.