A Handful of Dust (Горсть праха)

В течение трех дней ничего не происходило. Гаррус ждал, что адмирал свяжется с ним. Ждал, что папа найдет способ передать еще одно сообщение. Он послал Лиаре настолько смутное и зашифрованное сообщение, насколько смог, и ждал с замиранием сердца ее такого же зашифрованного ответа. Она обещала быть осторожной. Она извинялась за отсутствие их общего друга. Она ничего не сказала о Брукс, ничего не сказала о Хакете и ничего о Шепард. Впрочем, он этого и не ожидал. Он не доверял коммуникациям больше всего, а доверие было в большом дефиците. Он мог лишь надеяться, что Лиара была так же предусмотрительна. Три дня он ждал, что Брукс их предаст. Он ждал, что Джокер сорвется. Он ждал, что кто-то из членов его беспокойной команды потребует вернуться на Землю. Он подумывал направить Нормандию в случайном направлении, спрятаться на орбите какой-нибудь луны, установить курс к краю системы и просто лететь, пока не кончится топливо, но его останавливали практические причины. И жажда мести. Он не мог биться с безымянным врагом. Лениво крутясь по орбите Марса, они были легкими мишенями, но, по крайней мере, если они задержатся достаточно долго, может, враги соблаговолят показаться. И как только он узнает, кто они, он сможет приняться за их убийство. Одного за одним. В конце концов, он может быть очень терпеливым, когда это требуется. Омега научила его этому, и подобные уроки не забываются. Спросите Крона Харгу. Или Тралога Мирк'ита. Впрочем, те были открытыми врагами. Они оставляли за собой следы, по которым можно было следовать. Зацепки, по которым их можно было выследить. Подельников и клиентов, которых можно было… допросить. Он был охотником, а они добычей. Сейчас он не чувствовал себя охотником. В худшие моменты он ловил себя на том, что скучает по простоте войны. Жнецы были неодолимым врагом, хищниками слишком крупными и опасными, чтобы один маленький экипаж – одна маленькая галактика – могла им противостоять, но, по крайней мере, с ними все было ясно. Сейчас же он часами расхаживал по кораблю, внимательно вглядываясь в лица вокруг, опасаясь, что он снова ошибся и пустил в их ряды предателя. Не зная, сможет ли он понять это до того, как будет слишком поздно. Три дня он избегал сестры. От нее было слишком сложно спрятать свои метания; она видела его насквозь, и он прекрасно это знал. По той же причине он старался избегать и Тали. Впрочем, сама Тали отказывалась быть избегаемой. Он уходил в батарею, трюм или даже собственную каюту, только чтобы обнаружить там ее, ожидающую его, словно у них была назначена встреча, и у него никогда не поднималась рука снова ее отослать. Однако, Тали никогда не задавала вопросов, и если она и не одобряла его решения, то никогда не высказывала этих опасений вслух. Она всегда приносила еду и упрашивала его поесть. Ее разговоры – когда она вообще говорила – оставались безобидными и невинными. Тали не давила. Она знала, когда не стоит касаться темы. Она никогда не упоминала о будущем, даже мимоходом. Ее разговоры были сосредоточены только на далеком прошлом, знакомом и безопасном, вызывающем смех, а не тоску. "Помнишь, как Рекс заснул прямо посреди одного из собраний после миссии, - спросила она, - и Шепард решила, что самой подходящей реакцией будет ударить его головой, чтобы разбудить?" Или "Выражение твоего лица, Гаррус, когда мы впервые залезли в Мако и тронулись. Кила. Жаль, что я не смогла этого записать. Я даже не знала, что турианцы могут выглядеть так жалко. Я даже испугаться не могла. Была слишком занята, смеясь над тобой." Забавно, что истории о борьбе за свою жизнь – или кроганском воеводе, храпящем на совещании, или манере вождения своего командующего офицера – могут быть такими забавными, хотя в свое время определенно не были. (Кроме совещания. Это было безумно весело. Шепард смеялась, несмотря на кровоточащий нос, а Рекс похлопал ее по плечу и сказал, что нужно иметь яйца, чтобы осмелиться пинать спящего крогана. Думая об этом сейчас, Гаррус подозревал, что именно в этот момент их рабочие отношения перетекли – как кровь из носа Шепард – в дружеские.) Несколько раз в день Чаквас посылала ему раздраженные напоминания поспать. Иногда он даже слушался. На третий день как раз во время одного из таких беспокойных коротких снов его разбудил сигнал коммуникатора и голос Джокера, звавший его по имени. Он проснулся мгновенно, тут же вскакивая с дивана, моргая, чтобы смахнуть усталость. - Да? – сказал он в пустоту своей каюты, и слово отдалось эхом. Рыбу, похоже, это не волновало. Одиссей пискнул в клетке. Что, возможно, значило, что его не волновало тоже. - Док требует тебя в медотсек, - сказал Джокер. – Думаю, это важно. - Шепард? – Уже подойдя к двери, Гаррус добавил: - Брукс сделала что-то…? Джокер не дал ему закончить, перебив: - Лучше иди посмотри сам. Знаешь. Быстро. Последовала иная тишина, и Гаррус знал, что Джокер завершил связь. Он достал пистолет, который начал носить с тех пор, как Брукс взошла на борт. Кажется, лифт никогда не ехал так медленно, и все же он страшился того, что может обнаружить. Слова Джокера не дали ему никакой подсказки. Субгармоники могли бы сказать ему больше. Он готовил себя к очередной неудаче, новым разочарованиям. Но, по крайней мере, раз Чаквас позвала его, значит, она жива и он не застанет кровавой бани. Когда двери открылись на жилой палубе, он позволил себе задуматься – всего на мгновение – насколько он должен быть взвинчен, раз рассматривает массовое убийство, как одно из наиболее возможных осложнений. Он покрыл остаток расстояния бегом, заслужив изумленный взгляд от единственной посетительницы столовой, молодой женщины – Хендерсон? Хендрикс? – попивающей кофе. Волны напряжения нахлынули на него, как только дверь открылась, и он оглядел сцену, как осматривал поле боя, подмечая расположение людей и объектов, друзей и врагов, просчитывая варианты событий и оптимальное использование доступных ресурсов. Он взял в руки пистолет, как только заметил Брукс, известного врага, за стеной биотики, схожей с барьером, который Самара создала на базе коллекционеров, чтобы защитить отряд Шепард от роя ищеек. Самара стояла рядом, одну руку вытянув к барьеру, а другой держа пистолет, тоже направленный на Брукс. Даже сквозь подрагивающую стену Гаррус видел удивление на лице Брукс. Оно выглядело искренним. Но он больше не верил внешнему. Не с ней. Чаквас стояла у кровати Шепард, и даже не подняла взгляд, когда он вошел. А вот Шепард подняла. У него перехватило дыхание, и он не мог с ним совладать, но рука, держащая пистолет, не дрогнула. Подголовник кровати Шепард был поднят почти вертикально, чтобы она находилась в сидячем положении, и когда дверь открылась, она повернула голову, рыжая прядь выбилась и упала ей на лицо. Улыбка на ее губах появилась мгновением позже. - Гаррус, - сказала она. Ее голос, огрубевший от долгого молчания, но определенно ее голос. Как и улыбка, в которую он не мог заставить себя поверить. Он скорее ожидал кровавой бани, чем бодрствующую, сознательную Шепард, которая, похоже, узнавала его, и даже не произнесла слово некомфортно. – Не говори мне… тот… снова впустил эту психопатку на мой корабль. Он не пошевелился, даже не моргнул, боясь, что слишком громкий вздох может разрушить чары или пробудить его ото сна. Он хотел прожить в нем еще хотя бы немного. Шепард не оторвала головы от подушки, но рыжая бровь изогнулась, и хотя взгляд был знакомым – таким чертовски знакомым – он не верил тому, что сообщали ему глаза. Вот оно, Вакариан, подумал он. Ты наконец дошел до ручки. Ты на пути туда, куда засовывают турианцев, посрамивших Иерархию тем, что не могут держать себя в руках. - Что происходит? – спросил он. Его субгармоники придали словам напряженное звучание. Даже на его собственный слух он должен был звучать более радостно от встречи с ней. Улыбка Шепард погасла. – Это была Брукс? - Ты можешь спросить меня, - сказал Брукс из своей биотической тюрьмы. – Я ведь прямо тут стою. И как бы я ни хотела присвоить себе лавры за это маленькое чудо, я ничего не делала. - Молчи, - рявкнула Чаквас, и каким-то образом именно эта скрипучая резкость тона доктора убедила Гарруса, что он не наблюдает какую-то качественную галлюцинацию. Она звучала слишком измотанной и слишком обеспокоенной. Она звучала так, словно не понимала, что за чертовщина происходит. Что объединяло их обоих. - Я чувствую себя нормально, - сказала Шепард. – Немного болезненно, может. Полагаю, есть предел тому, сколько раз женщина может ломать ноги… Вместо смеха, Чаквас подняла голову и обратила к Гаррусу широкие, не верящие глаза. Взгляд разорвал его паралич, и он подошел к доктору. - У меня на секунду остановилось сердце, - объяснила Шепард, все еще глядя на него изогнув брови, на губах вновь возникла слабая улыбка. Она облизнула пересохшие губы. – И затем я очнулась. У доброго доктора с этим какие-то проблемы, но Самара была тут. Она видела. Гаррус помотал головой. - Шепард… Она ответила ему в тон: - Вакариан… Он заставил себя отвернуться от нее, игнорируя протест, и прошел через комнату, чтобы встретиться лицом с Брукс сквозь биотический барьер. После короткого жеста рукой голубая стена в последний раз блеснула и погасла. Периферийным зрением он видел, что на пальцах Самары остались синие искры. Гаррус был награжден видом искреннего страха в линиях вокруг глаз Брукс; на таком расстоянии это было сложнее скрыть. Сложнее замаскировать. Он стоял достаточно близко, чтобы увидеть, как ее губы дрогнули, складываясь в характерную усмешку. Не такую непринужденную. Не такую нахальную. Все же, она вскинула подбородок и твердо встретила его взгляд. Тут он отдавал ей должное. Рекс, возможно, сказал бы, что у Брукс тоже есть яйца. - Это какой-то трюк? - Гаррус, - сказала Шепард позади него. Он слышал предупреждение. Его это не волновало. Что-то было не так. Он нутром это чуял. Это было чувство неправильности сродни тому, что породили слова Андерсона "Я подумал, Вам лучше услышать это от меня. Вы заслужили хотя бы этого" и Сидониса "Крупное дело. Больше, чем я могу проглотить, но ничего такого, с чем мы вдвоем не справимся. Как в старые времена". - Я сказала… - начала Брукс. Он выстрелил в нее. Одна пуля, чуть выше колена. Достаточно, чтобы покалечить. Но не смертельно. Кровь и плоть вырвалась из ее ноги, но прежде чем она рухнула, он схватил ее за руку. Она была невысокой женщиной, легкой, и не требовалось усилий, чтобы держать ее прямо даже одной рукой. Теперь ее губы не усмехались, и хотя он фоном слышал голоса вокруг, все его внимание было сосредоточено на лживом лице Брукс. - Что ты сделала? - Ты подстрелил меня, - сказала она сквозь сжатые зубы. Она задрожала от шока; он лишь схватил ее крепче. - Да, - отозвался он, уставившись на нее сверху вниз. – И сделаю это снова. Так что, пожалуйста, дай мне повод. Что ты сделала? Брукс стиснула зубы, и непрошеные слезы вытекли из ее широко раскрытых глаз по щекам. - Я не лгу. Я клянусь. Я клянусь. Шепард снова произнесла его имя, и хотя инстинкт, взращенный за последние несколько лет, требовал тут же переключить на нее внимание и выполнить любой ее приказ, он этого не сделал. Не мог. Слишком много на кону. Слишком многое может рухнуть. Что-то не правильно. Ему нужно понять, что, прежде чем все полетит к чертям. - Из твоих уст это мало что значит. У нее через пять минут начнется припадок? Это некое последнее просветление? – Он дернул ее руку, и, хотя он видел, что она пытается сдержаться, она закричала высоким, полным боли голосом. Вот, подумал он. Теперь это искренне. Наконец-то. – Что ты сделала? - Гаррус! – выпалила Чаквас. – Прекратите это немедленно! Он не знал, ободряло его или беспокоило то, что Самара не остановила его. Пока. Короткий взгляд в ее сторону мало что открыл. Она внимательно следила за ним, и ее руки еще сияли биотикой, но она ничего не предпринимала, чтобы обезоружить его. Или, черт возьми, убить его. По крайней мере, она, должно быть, считает, что он может чего-то добиться. - Моя нога, - стонала Брукс. – Моя нога. - Ты в гребаном медотсеке, - прорычал Гаррус, придвигая лицо так близко, что чувствовал ее дыхание на своих пластинах. Так близко он мог чувствовать горький запах ее пота, страх, смешанный с кровью. – Ты не умрешь, если только я не всажу пулю тебе в голову. Что я могу сделать. Если ты не начнешь сотрудничать. - Гаррус. – Шепард заговорила тихо, голосом, который она использовала, когда они оставались одни. Шепард, а не коммандер. Не отпуская Брукс, он повернул голову ровно настолько, чтобы видеть ее. Ее улыбка ушла, сменившись плотно сжатыми губами и недовольной складкой между бровями. – Она не сможет сказать тебе того, чего не знает. - Что ты помнишь? – Он не хотел, чтобы слова звучали так жестко, так обвиняюще, но не смог отрегулировать свой тон, не смог укротить странную смесь страха, неверия и уверенности в неотвратимости разочарования. - Честно, - сказала Шепард, болезненно пожав плечами, - не много после того, как мы отправили эту женщину за решетку. Дождь. Ты сказал, что у тебя есть для меня приказ. Андерсон… умер. Как и Призрак. Я сказала… Я сказала что я должна сделать, и была вполне уверена, что я должна была умереть. Думала, я и умерла. У меня остановилось сердце, как сказала доктор, и затем я очнулась. - Больше ничего? Ничего… ты сказала, что тебе из-за меня некомфортно. Ее губы изогнулись, хотя складка между бровей не разгладилась полностью. - Это не похоже на меня. Он хотел ей верить. Он верил. Но в последний момент она отвела взгляд, и хотя он не мог понять, в чем дело, с ее улыбкой что-то было неправильно.