A Handful of Dust (Горсть праха)

Шепард была терпелива. Не могла не быть. Нетерпеливые снайперы упускают свои выстрелы. Нетерпеливые снайперы выдают свое положение прежде, чем их цель нейтрализована. Нетерпеливые снайперы – это мертвые снайперы. Шепард была очень, очень хорошим снайпером. Всегда была. Она все еще помнила удивленный, скептический взгляд своего инструктора в тот день, когда начались тренировки со снайперскими винтовками, и она первой вызвалась добровольцем. Она была слишком юной, слишком симпатичной, и еще не слишком подтянутой после своей доармейской жизни. Она прекрасно знала, какое впечатление производит. На ее ладонях еще не наросли мозоли, а руки выглядели слишком хлипкими, чтобы даже поднять винтовку, не то что выстрелить – или так прокричал какой-то умник из строя. Она проигнорировала насмешку. Она была сильнее, чем выглядела; всегда была. Сильнее, умнее, и решительнее настроена на успех. Пока инструктор выговаривал крикуну, Шепард занимала себя, знакомясь с самым прекрасным оружием, что когда-либо видела. Она не торопилась, проверяя каждый сантиметр, раскрывая секреты старушки-винтовки. Она была терпелива, и терпение окупилось. Может, она и не попала в десятку, но была единственной, кто в тот день поразил мишень, и единственной, кто заслужил кивок и грубое "Завтра здесь в 0600" от известного своей требовательностью, своей избирательностью инструктора. Ребенком она не была особенно терпелива; мама изо дня в день как мантру повторяла: "Терпение – это добродетель, милая", но она никогда не слушала. Она всегда хотела все здесь и сейчас. Она хотела печенье сейчас, а не после обеда. Она хотела пойти погулять в парк сейчас, даже не смотря на надвигающийся ливень. Она хотела поцеловать Брендона Делюку сейчас, и плевать на комендантский час. Десятилетия спустя ее передергивало от мысли, что ее родителям приходилось терпеть все ее капризы, нытье, беспрерывное топанье ногами и хлопанье дверями. Они не заслуживали от нее такого. Они определенно заслуживали немного терпения. Уроки матери, наконец, усвоились в ночь, когда пришли налетчики. Кровь, и огонь, и кровь, и ее родители, и кухонный нож в груди инопланетянина, и желтая краска, вздувающаяся и трескающаяся, и кожа, вздувающаяся и трескающаяся, и так много крови. Терпение удержало ее на дереве. Терпение заставляло ее держаться тихо, пока несколько дней спустя голоса, выкрикивающие в темноте, не назвались Альянсом, и пока она своими глазами не увидела человеческие лица, синие формы и поднятые в успокаивающем жесте руки. Терпение помогло ей быть тихой и послушной, пока незнакомцы с ничего не выражающими лицами решали, что с ней делать. Терпение было единственным, что удержало ее от побега в течение двух лет между Мендуаром и вступлением во флот, о которых она редко говорила. Терпение было добродетелью, и оно верно служило ей. Как бы сильно она не хотела, чтобы оно пришло не с такой высокой ценой, она была рада, что усвоила этот урок. Прикованная к кровати в медотсеке собственного корабля, вместо того чтобы кричать и требовать ответов, которых, похоже, никто не был в состоянии дать, она применила свое терпение на практике и вместо раздражения направила энергию на наблюдения. Это давало не многое, но, по крайней мере, она могла начать складывать кусочки головоломки, если будет приглядываться к кусочкам очень внимательно. Чаквас – желтые отеки вокруг глаз, двигается медленно и бережет левую руку – усыпила Брукс, велела Гаррусу выйти из комнаты и сама принялась разбираться с оставленным им беспорядком. В этот момент Шепард почти заговорила, почти попросила Гарруса остаться и поговорить с ней – она не видела этой стороны его характера со встречи с Харкином и Сидонисом, и то, что он не встречался с ней взглядом, чертовски сбивало с толку – но тон доктора, когда она попросила его уйти, был натянутым и содержал немалую примесь отчаяния. У двери Гаррус послал последний взгляд через плечо, но она не могла прочитать его лица. Оно казалось знакомым. Она не знала, что он этим говорил, но это выражение она определенно видела раньше. Просто не могла понять, причем оно здесь. Она открыла рот, чтобы попросить – умолять? – его остаться, но ее осадили прохладные пальцы Самары на тыльной стороне ее ладони. Шепард удивленно обернулась. Самара почти незаметно покачала головой, и когда Шепард снова обернулась к двери, Гарруса уже не было. Через несколько минут дверь открылась, и внутрь ворвался Кайден, резко затормозив, когда увидел открывшуюся картину. Сперва, он заметил кровь: "Что за…", и затем Чаквас, склонившуюся над Брукс: "Гаррус сказал, Вам нужна…", и затем ее саму: "Шепард?" - Кайден, - поприветствовала она его. Она хотела, чтобы это прозвучало радостно, но даже если ей этого не удалось, его реакция все равно была странной. Вместо того чтобы улыбнуться или сказать привет, он выглядел так, словно она только что у него на глазах застрелила щенка, или меленького ребенка, или ханарского проповедника. Едва не запнувшись о собственные ноги, широко раскрыв темные глаза, он выдавил: - Ты помнишь, кто я… - Аленко, - рявкнула Чавкас, - мне нужна Ваша помощь. Кровотечение само по себе не остановится. Чертов Вакариан. Самара, пожалуйста… - Я слежу за мониторами, доктор. Я незамедлительно извещу Вас, если что-либо изменится. На данный момент, все выглядит стабильным. - Вы про меня? – спросила Шепард, понижая голос, чтобы слышала только Самара, но не упуская из вида происходящее в другом конце медотсека. Аленко закатал рукава рубашки – гражданской, заметила Шепард, странно, что он не в форме – и дезинфицировал руки. Чаквас перемещалась по медотсеку, собирая одной рукой необходимые инструменты и препараты. – Вы ожидаете нестабильности? - Очевидно, ты не была собой, когда очнулась ранее, - сказала Самара так же тихо. Она не сводила глаз с медицинского оборудования позади Шепард. Шепард сглотнула. Тяжелые слова: не собой. Ты сказала, что тебе из-за меня некомфортно. - Тебя здесь не было? - Не было. Азари сложила руки за спиной, непринужденно, но не совсем открыто. Ее лицо осталось немного настороженным. Даже больше, чем обычно. "Что ты помнишь?" - рявкнул Гаррус - рявкнул на нее. Она в тот момент решила, что это из-за злости на Брукс. Теперь она не была так уверенна. Если она не была собой, то кем она была? Голова болела, и она готова была попросить обезболивающих, но Кайден выругался, а Чаквас принялась запутанно объяснять, что ему нужно делать, и она поняла, что ее головная боль сейчас – меньшая из проблем. - Что произошло, Самара? - Никто не знает наверняка. - Но Жнецы… - Более не существуют. Это нам известно. Ей следовало удивиться этой информации – она не представляла, как полное уничтожение врага вообще возможно… Горн сработал? Что, черт возьми, он сделал? – но она ни капли не была поражена. Словно шепот, которого она не могла разобрать, в ее голове заскреблось что-то вроде беспокойства. Или, может, сомнения. Может, это был страх. В любом случае, они с головной болью не ладили. Шепард закрыла глаза и сделала глубокий вдох, пытаясь вспомнить. На другой стороне комнаты Чаквас и Кайден работали над Брукс; она слышала успокаивающее бормотания голоса доктора, направляющего руки Кайдена. Несколько раз он спрашивал что-то, и она четко и уверенно отвечала. Этот сосуд. Тот фрагмент кости. Да, Кайден. Нет, не этот. Это надо прижечь, он слишком поврежден. Здесь используйте меди-гель. Аккуратно, Кайден. Аккуратно. Шепард игнорировала их. Она помнила дождь в Лондоне; помнила звук капель, ударяющихся о ее броню, ощущение намокшего хвоста волос, хлещущего по шее, запах пепла – и не только – в прохладном ветре. Она помнила, как думала, что стоит для разнообразия надеть чертов шлем. И затем огонь. Что-то произошло во время финального броска? Гаррус не был ранен? Сейчас он выглядел вполне здоровым; возможно, крики, и огонь, и запах были лишь отголосками ночных кошмаров. Худший вариант развития событий, который так и не сбылся. Эту мысль было проще выносить, чем остальные. Стелс-системы стелс-системами, но вызвать Нормандию для эвакуации из горячей точки прямо под носом у Предвестника? Впрочем, чем больше она об этом думала, тем более вероятным это казалось; ужас, заставивший ее отдать приказ, отдавал горечью на языке и удваивал успехи головной боли. Но если Гаррус уже вылечился, возможно, прошло больше времени, чем она могла подумать. Неделя? Месяц? На ее теле еще были повреждения, даже несмотря на то, что имплантаты – даже ты сама отчасти синтетик – должны были быстро справиться с ожогами и сломанными костями. Черт, финальный бросок в Лондоне проходил через какие-то жалкие недели после Отважного. И она была готова к службе; она была в этом уверена. Почти. Тревожная дрожь пробежала по ее позвоночнику. Она пошевелила пальцами ног под одеялом, просто чтобы убедиться, что может. И хотя пальцы ее слушались, она не могла избавиться от чувства, что что-то было очень, очень неправильно. Дело было не в нежеланном возвращении Майи Брукс, не в ее повреждениях, и не в том, как Кайден посмотрел на нее, когда вошел. Дело было даже не в горячности Гарруса и не в его готовности хладнокровно пристрелить… ну, безоружную психопатку. Это было более глубокое, всепроникающее чувство неправильности. Словно прощупывая языком чувствительные десны и дыру на месте, где был зуб, Шепард пыталась прощупать пробелы в памяти и натыкалась лишь на смутную пульсацию и чувство потери. Некоторые вещи были ясными: дождь, Андерсон, апатично уставившийся на Землю, которой не мог видеть, ее собственные руки, испачканные в крови. Остальное было кучей образов, в которых она совершенно не могла разобраться. Она не имела никакого понятия, что – что я должна сделать? – она сделала. Никакого понятия, как долго – возвращайся живой – она проспала. - Ты могла остановить его, прежде чем он подстрелил Брукс. - Я могла. - Но ты не остановила. - Я не остановила. Шепард повернула голову и открыла глаза, изогнув бровь. - Серьезно, Самара? Эта игра, которой друг друга достают пятилетние дети. Она была награждена маленькой, но искренней улыбкой. - Прости меня, Шепард. Я думаю, что будет лучше подождать оценки доктора. Я прошу проявить лишь немного терпения. Вздохнув, Шепард снова закрыла глаза, прислушиваясь к гулу и гудению приборов. Звуки были обнадеживающе ровными. Но без отвлечения на разговор с Самарой ее мысли вернулись к Гаррусу. Он совершенно проигнорировал ее, когда она попыталась приказать ему остановиться; черт, он словно бы вообще ее не слышал. И затем он посмотрел на нее так странно, словно не узнавал ее. Или не верил ей. Не доверял ей? В этот раз она вздрогнула так, ребра заныли, а еще заживающая ключица резко напомнила о себе. Самара прикоснулась кончиками пальцев к ее лбу и нежно разгладила большим пальцем складку на нем. - Отдыхай, мой друг, - сказала она. Шепард подумала запротестовать, хотела запротестовать, но вместо этого зевнула и проследовала за своими недостающими воспоминаниями в сон. # Когда Шепард проснулась, рядом с ней сидела Чаквас вместо Самары. Или Гарруса. Шепард старалась не чувствовать разочарования по поводу последнего, но что-то, должно быть, проявилось на ее лице, потому что у доктора появилось весьма специфическое, определенное выражение и она сказала: - Боюсь, я его прогнала. Это была ложь. Шепард знала, что это была ложь. У нее внутри сжалось, но она заставила себя улыбнуться, заставила себя сменить тему. - Что случилось с Вашей рукой? Если бы Шепард не всматривалась, она могла бы не заметить, как Чаквас окаменела, словно животное, боящееся приближающегося хищника. Улыбка доктора стала неуверенной. - Несчастный случай. - Просто случай. - Это было… - Это сделала я? - Шепард… - Если Вы не против, я бы предпочла, чтобы Вы мне больше не лгали. - Да, - ответила Чаквас, слово было четким, отрывистым и профессиональным. Это никак не скрыло напряжения женщины. Прежде чем Шепард могла извиниться - хоть как-то - доктор добавила: - Это была не Ваша вина. Вы… - Не была собой. Так я слышала. Кем я была? Неким монстром, который нападает на беспомощных докторов? Это прозвучало вовсе не так шутливо, как она планировала, и Чаквас не засмеялась. Как раз наоборот. Глубокая складка рассекла ее лоб, и она начала светить ярким фонариком в глаза Шепард. Похоже, она прошла тест доктора, потому что Чаквас снова села и сложила руки на коленях. - Скажите мне кое-что, Шепард, - произнесла она, обманчиво легким тоном. – Что случилось на Ваш восемнадцатый день рождения? Шепард фыркнула. Ребра заныли в легком протесте. - Это вопрос с подвохом? - Я надеюсь, нет. - Я слышу тут очень громкое "но". - Ответьте на вопрос, пожалуйста. Ключица запротестовала, когда Шепард слишком резко покачала головой. - Я завербовалась. Черт, время до восемнадцатилетия тянулось так медленно. Я за несколько недель начала отмечать дни в календаре красными "x". Плечи Чаквас ссутулились, она спрятала лицо в ладони, и если бы Шепард была хоть немного более подвижной, она бы подскочила, чтобы предложить утешение, какое могла. Вместо этого, она спросила: - Карин. Я сказала что-то не то? Чаквас покачала головой, не убирая рук. Когда она затем подняла лицо, ее выражение было спокойным, но ее глаза без сомнения блестели от слез. - Нет, - сказала она. – Нет, это абсолютно верный ответ. - Тогда что… - Я не понимаю, - призналась Чаквас. – Я ничего из этого не понимаю. Я хочу верить, что Вы внезапно излечились – если бы кто и мог, то это Вы – но что, если это какое-то временное просветление? Если Вы снова ускользнете? Я не знаю, как он… я… любой из нас сможет это вынести. - Ох. – Скорее не слово, а потрясенный стон слетел с ее губ. – Это было… плохо? - Очень. - И Гаррус… Чаквас кивнула. Шепард почувствовала узел ответных слез у себя в горле, но лишь сглотнула их. Возвращайся живой. Скорее всего, он также имел в виду: возвращайся собой, а не нападающим на докторов лунатиком со швейцарским сыром вместо мозгов. - Мы с этим разберемся, - сказала Шепард с большей уверенностью, чем сама чувствовала. Возможно, Чаквас услышала ложь также как Шепард в ее словах до этого. - Обязательно. И все же, у нее болела голова, болели кости, и она думала о Гаррусе, стоящем в дверях медотсека, глядя на нее в ответ. Теперь она помнила нечитаемое выражение, знала, где видела его раньше, но знание лишь наполняло ее ужасом и такой болью, от которой нельзя просто отмахнуться. Это было то же выражение – холодное, расчетливое и беспощадное – с которым он смотрел на клона, когда та падала к смерти из трюма Нормандии.