A Handful of Dust (Горсть праха)

Шепард мало что ненавидела так же сильно, как она ненавидела быть прикованной к кровати. Неважно, восстанавливалась ли она от простуды или от огнестрельного ранения (или, очевидно, травм всего тела с довеском в виде амнезии), она была отвратительным пациентом. Она придерживалась мнения, что кровати служат ограниченному количеству целей, и валяться и ждать, пока тебе не "станет лучше" в этом числе не было. Конкретно это выздоровление было хуже многих других потому, что когда она просила датапад или омни-тул, то получала прямой отказ, а когда она попросила разрешить посетителей, Чаквас только покачала головой и вернулась к работе. Даже моль… приказ, если честно, был полностью проигнорирован, что могло бы разозлить ее, если бы доктор не выглядела при этом такой расстроенной. Брукс оставалась под глубоким наркозом, а Самара, погруженная в медитацию, сидела, скрестив ноги на краю ее кровати, излучая легкое сияние. Шепард задумалась, не было ли это способом отдыха для юстицаров, так как азари казалась почти спящей, хотя она не сомневалась, что если Брукс хотя бы вздохнет по-другому, Самара тут же очнется. Шепард даже думала попросить СУЗИ развлечь ее, но ИИ была подозрительно молчаливой. Кажется, она не слышала голоса СУЗИ с тех пор, как очнулась, что можно посчитать рекордом. Впрочем, возможно просто введенный доктором карантин распространялся и на искусственный интеллект. Шепард обдумывала это, лениво листая Одиссею, которую кто-то – без сомнения Гаррус, когда он еще не смотрел на нее так, словно она была каким-то церберовским монстром – оставил у ее кровати. Вот только впервые эта книга не была для нее успокаивающей. Она не могла перестать думать, как это долго – десять лет. Она была в отключке сколько? Неделю? Несколько недель? Никто не говорил, но точно не дольше. И все же, весь узор ее жизни переменился. Каким незнакомым для Одиссея был его мир после десяти лет вдали от него? Тревога скрутила ее внутренности в узлы, и она оставила привязанного к мачте Одиссея слушать пение сирен, и взяла другую книгу. Эта была еще любопытней, потрепанное старое издание Алисы в Зазеркалье Льюиса Кэрролла. Медленно переворачивая страницы, она размышляла, откуда она здесь появилась. Свою обожаемую, зачитанную Одиссею она узнала тут же, но эта книга была незнакомой, и хотя Шепард была уверена, что читала эту историю в детстве, она помнила ее крайне смутно. Какой-то ребенок разукрасил черно-белые картинки небрежной рукой, не беспокоясь о границах или соответствии с содержанием. Волосы у Алисы иногда были рыжими, а иногда темными. Все картинки были покрыты яростными черными закорючками. Ни одна из шахматных фигур не была полностью черной или белой. Все же, не имея больше ничего, чем занять время, Шепард прочитала ее от начала до конца, и чувствовала себя после этого еще более неуютно, чем после Гомера. "Жизнь, что это, если не сон?" - спрашивала последняя строчка стиха, закрывающего книгу, и Шепард не был уверена, что могла ответить. Не была уверена, что хотела отвечать. Ночной кошмар, забывающийся по пробуждению, но оставляющий после себя смутную тревогу? Отложив книгу, она открыла рот, чтобы спросить Чаквас, есть ли еще что-нибудь почитать – черт, она бы сейчас взялась за сухие рабочие инструкции, или старые отчеты о миссиях, или устаревшие медицинские журналы – но доктор согнулась за своим столом, устроив голову на сложенных руках, ее тяжелое дыхание было почти храпом. Шепард наклонила голову и прочистила горло, но доктор даже не пошевелилась. Так же, заметила Шепард, как и Самара. Глубоко вдохнув, Шепард медленно приподняла плечи. Ключица заныла, но скорее как недавно зажившая, чем как еще сломанная. Поведя поврежденным плечом, она вызвала небольшие боль и онемение, но не прямой протест. Она улыбнулась, радуясь успеху. Откинув одеяло, она уперлась руками в кровать по бокам от бедер, испытывая их силу. Тут ключицу снова кольнуло болью, но ничего настолько безнадежного, чтобы она остановилась. Выдохнув, она передвинула бедра назад на сантиметр, затем на другой. Это заняло вечность, но, наконец, она сидела прямо, и торс был готов выдерживать собственный вес. Доктор все еще спала. Брукс все еще храпела. Самара продолжала сиять. Шепард нахмурившись посмотрела на свои ноги, поворачивая колени. Как и с ключицей и позвоночником, ощущения были не здоровыми, но боль не была разрушительной. Она уж точно сталкивалась с худшим. И черт, даже если они не выдержат ее веса, она уже в медотсеке, тут же ее и вылечат. Она фыркнула в смешке, зная, что бы на это сказала Чаквас. Наверняка было бы употреблено много ругательств. Британских. И сердитых взглядов. Вежливость по отношению к больному полетела бы в воздушный шлюз. И все же риск того стоил. Потребовалась ловкость не только чтобы опустить перильца кровати, но и чтобы отсоединить себя от множества проводов и трубок, связывающих ее со стоящими рядом приборами, не запустив при этом какофонию медицинских тревог. Под конец она тяжело дышала, на лбу выступил пот. Сердце в груди ускорило ритм, словно она бежала кросс в тяжелом обмундировании, а не просто пыталась подчинить себе больничную койку. Облокотившись о поднятый подголовник, она начала медленно, ровно дышать, пока сердце не перестало колотиться, а вздохи не перестали звучать так, словно она задыхается. Повернув лицо, чтобы вытереть пот о тонкую подушку, она увидела, как дверь медотсека с тихим шипением открылась. Она задержала дыхание, ожидая увидеть, кто осмелился рискнуть вызвать гнев доктора. Никто не вошел. Через пару секунд дверь вновь закрылась, и Шепард сглотнула легкую горечь разочарования. Ее решительность не поколебалась. С чуть большей силой, чем было прямо необходимо, она сдвинула правую ногу к краю кровати и едва не свалилась от шока, когда голос – шероховатый турианский голос; женский турианский голос – позади нее сказал: - О, не думаю, что ты действительно хочешь это сделать. Шепард потянулась к оставшемуся перильцу и развернулась достаточно резко, чтобы ребра взвыли. Турианка на инвалидном кресле сидела по другую сторону от ее кровати, облокотившись на одну руку, лицо отражало нечто среднее между весельем и скепсисом. Шепард открыла рот, помотала головой, и снова его закрыла. Смех турианки были низким, тихим и настолько напоминающим Гаррусовский, что Шепард уловила бы сходство, даже если бы не яркая подсказка в виде характерных синих лицевых меток. - Я, эм, заглянула в твои файлы, - продолжила турианка мягко, так, словно они знали друг друга. Шепард позволила себе задуматься, не было ли это, тоже, чем-то, что она просто забыла. Но она бы точно, точно запомнила встречу с родственницей Гарруса. – С такими переломами твои ноги точно не готовы выдержать твой вес. Ты лишь снова их сломаешь, и придется начинать сначала. Шепард моргнула, вскинув голову. - Но как ты… я не видела, чтобы кто-то входил. Турианка улыбнулась, сделала что-то свободной рукой и исчезла. Даже без визора Шепард могла разглядеть смутное подергивание на границах тактической маскировки, но только потому, что присматривалась, и только потому, что знала, что должна была увидеть. - Неплохо, - признала она. – Ты модифицировала кресло? Маскировка спала. - А ты умудрилась отсоединить все провода, не запустив тревогу. С омни-тулом ты, должно быть, неостановима. - Не напоминай. – Затем она перегнулась через перильце, насколько ноющее тело ей позволяло, и протянула руку. – Я Шепард. Прости, если не поприветствовала тебя должным образом раньше. Очевидно, мое состояние было не совсем… здоровым. Ты, должно быть, Солана. Добро пожаловать на Нормандию. Солана подвинулась к краю кресла и крепко пожала руку Шепард. И хотя глаза турианки не были голубыми, что-то в их сосредоточенной задумчивости напомнило Шепард Гарруса, когда он пытался разгадать проблему. - Ты не помнишь встречу со мной? - Боюсь, нет. - Но ты помнишь… все остальное? Шепард беспомощно пожала плечами. - Очевидно, нет, хотя никто не рассказывает мне о том, что произошло, пока меня не было. Я помню… фрагменты финального броска, но ничего после. - И… - Солана резко замолчала, оглядывая комнату. Шепард видела, как ее взгляд дважды скользнул по спящей Чаквас и усыпленной Брукс, прежде чем вернуться к ней. – Прости, ты очнулась, а моего брата тут нет? Он знает? Шепард попыталась улыбнуться, но не смогла. Она была уверена, что чтобы на ее лице не отображалось, это не было похоже не веселье. Справедливо. Она не чувствовала себя особо весело. Она лишь надеялась, что выглядела не настолько болезненно, как себя чувствовала. - Я не просто так планировала побег. Я подумала, если он не идет ко мне… Слегка разинув рот, Солана помотала головой. - Невероятно. Невероятно. – Подкатив кресло так, что оно встало между койкой Шепард и соседней, Солана приподнялась на здоровой ноге, опершись руками на перильце соседней кровати. - Ну, тогда вперед, - сказала Солана. – Ты не можешь ходить, но можешь взять кресло, если считаешь, что руки выдержат? – Шепард кивнула. – Хорошо. Ладно. Я все объясню доктору, когда она проснется. – Солана оглянулась через плечо. Шепард вторила ей. Чаквас теперь определенно храпела, каждый выдох откидывал выбившуюся прядь волос от ее лица, каждый вдох притягивал ее назад к приоткрытым губам. - Если она разозлится, всегда можешь сказать, что я его украла, - предложила Шепард. Ее ноги заныли, когда она перекинула их через край кровати, и она поняла, что Солана была права: они не были готовы выдержать ее вес. Скоро, может, но не сейчас. Все еще держась за перильце для устойчивости, Солана потянулась и опустила койку, чтобы Шепард могла просто соскользнуть в кресло, поддерживая себя руками. Она откатила себя назад и почувствовала облегчение, обнаружив, что плечи и ключицы были в состоянии выдержать необходимое напряжение. – Она, наверное, поверит. Солана фыркнула, смеясь. - Наверное, поверит. – Затем она замолчала, одарив Шепард еще одним долгим, пронзительным, заставляющим нервничать взглядом, который она начинала считать характерным Вакарианским. – Рада, наконец, встретить тебя, Шепард. - Взаимно, - ответила Шепард, добившись того, что взгляд сменился искренней улыбкой. Удивительно, насколько трогательной может быть улыбка, когда кажется, что ты не видел ни одной целую вечность. # Сидеть перед дверью собственной каюты и колебаться, перед тем, как войти, было так же необъяснимо бредово, как пробираться по коридору жилой палубы в инвалидном кресле под тактической маскировкой. Правда, там было не так много людей, от которых надо было прятаться; очевидно, Нормандия не была полностью укомплектована. Она старалась не думать, что это могло означать в отношении потенциальных потерь. Столовая была пуста, и она выехала из-за угла как раз вовремя, чтобы увидеть, как Кайден вышел из лифта и проследовал на смотровую палубу. Она открыла рот, чтобы сказать что-нибудь, но остановила себя, не желая быть возвращенной в медотсек раньше, чем успеет поговорить с Гаррусом. Не давая себе возможности передумать, она хлопнула ладонью по панели двери достаточно сильно, чтобы ее уже потревоженное плечо протестующе загудело. Гаррус сидел за ее столом, спиной к двери, склонившись над датападом. У нее вызвали улыбку разбросанные по каюте свидетельства его здесь проживания. Месяцами она убеждала его чувствовать себя как дома – "мои до нелепого огромные апартаменты – твои до нелепого огромные апартаменты," - и месяцами он приходил и уходил, не оставляя после себя даже обертки от питательного батончика. Ее глаза наполнились слезами, которым она не дала пролиться, когда она увидела, что все ее рыбки были живы – даже дурацкий угорь, который пренебрегал заботой ВИ. Одди был жив-здоров в своей маленькой стеклянной коробке на полке над головой Гарруса. Он пискнул, когда заметил ее, и спрятался. Благослови его господь. - Не сейчас, Солана, - пробормотал Гаррус, не поднимая головы. Он выругался себе под нос, и на мгновение ей показалось, что он сейчас швырнет датапад прямо в витрину с моделями кораблей. – Я перепробовал каждый чертов шифр, который знал. Я использовал все чертовы программы расшифровки. И мы все равно не приблизились как разгадке, что содержали сообщения с Имперского. Или куда они посылались. Или что они могли означать. - Знаешь, если ты введешь меня в курс дела и выдашь омни-тул, я вполне могу помочь с этим. Какой бы реакции она не ожидала, это точно не направленного на нее дула пистолета в руках почти двухметрового ощетинившегося, разъяренного турианца. Не опуская взгляда, она подняла руки. - Гаррус, - сказала она, - это я. - Это кресло моей сестры. - Верно. Она дала его мне. Я собиралась попробовать встать на ноги. Он опустил пистолет, но, заметила она, не убрал совсем. - Ты меня знаешь, - сказала она с намеком на вызов. Его мандибулы дрогнули; хорошо, он услышал. - Я терпелива до тех пор, пока у меня не заканчивается терпение. И она предложила. Его мандибулы дернулись снова, в этот раз раздраженно. - Ты травмирована. - Ты меня избегал. Чего ты от меня ожидал? Он покачал головой, развернув стул лицом к ней. Подавшись вперед, он упер локти в колени, опустив между ними ладони. Правая все еще держала пистолет. Она позволила себе задуматься, сколько усилий потребуется, чтобы выбить его, но не стала действовать; в данный момент, как минимум, он был быстрее, и у нее не было никакого желания вновь увидеть упертый ей в лоб ствол. Она облизала губы. - Я клон? - Нет, - ответил он слишком быстро, не встречаясь с ней взглядом. - Но ты боишься, что могу оказаться. Это был не вопрос. Он не ответил. Ему не нужно было. - А что случилось с "Ты настоящая. Немного чокнутая, может, но настоящая"? Он дернулся, словно она его ударила. - Гаррус, - сказала она, даже не пытаясь скрыть мольбы из слова. Его взгляд метнулся к ней, прежде чем снова опуститься; она задумалась, какие тайны о ней ему раскрыл визор. Ее сердцебиение точно участилось. Черт, это он, наверное, мог просто услышать. Но он ничего не сказал, а у нее не было визора, чтобы оценить его состояние. Даже язык его тела говорил ей лишь немногим больше чем то, что он был усталым, грустным и не позволит ей помочь ему. Подкатив кресло ближе, так что их колени почти касались, она медленно наклонилась вперед и оплела пальцами запястье руки, которая сжимала пистолет. Он попытался вырваться, но она усилила хватку. Не достаточно, чтобы вызвать боль, недостаточно, чтобы он ее оттолкнул, но достаточно, чтобы он осознал ее серьезность. - Шепард… Произнесение ее имени уже было чем-то. Недостаточно, но что-то. Вызвав боль в плече, она приподняла его руку. Его пальцы дернулись вокруг рукоятки пистолета, но он не стал его поднимать. На мгновение она подумала, что он отпустит его совсем. Ее захват оставался крепким, твердым. Она тяжело сглотнула, пытаясь смочить внезапно пересохшее горло. - Если ты думаешь, что я… если я скомпрометирована, если я угроза для тебя, для команды, для Нормандии… - Шепард… - Мы не лжем друг другу, - настойчиво сказала она, проклиная свой голос за то, как он надломился на последнем слове. Тогда он встретился с ней взглядом, и она почти пожалела об этом. Скорбь в его глазах была ощутима и ударяла под дых сильнее, чем это мог бы сделать кулак. Она подалась вперед, пока пистолет не уперся ей в грудь, дуло направлено прямо на колотящееся сердце. Один вздох. Два. Три. Свободная рука Гарруса накрыла ее сжатые пальцы и мягко их убрала. Затем он потянулся назад, бросил пистолет на стол и снова повернулся к ней лицом. В этот раз их колени соприкоснулись. Его длинные пальцы переплелись с ее более короткими, тонкими. Но скорбь и страдание все еще звенели в его субгармониках – даже она могла это определить – когда он тихо сказал: - Правда? Правда в том… я не знаю, Шепард. Я не знаю. - Полагаю, это уже начало, - ответила она, в этот раз не пыталась сдержать слезы, что упали, когда она закрыла глаза.