A Handful of Dust (Горсть праха)

Шепард хотелось расшагивать. Неспособность сделать это чертовски раздражала, а катить себя — даже яростно, целенаправленно — из одного конца комнаты в другой не удовлетворяло потребности в движении, как ей бы хотелось. К тому же она все острее осознавала, что ей придется вернуть кресло, и она снова будет сдана в заключение в медотсек с его доброй, обеспокоенной, желающей лучшего смотрительницей. Потребность вспыхнула вдвое сильнее. Было так хорошо вновь стать собой. Вновь получить контроль над ситуацией. Хакет не сомневался. Хакет не ставил ее под вопрос. И все же, ей хотелось расшагивать. То, как Гаррус смотрел на нее, с некой пессимистичной безнадежностью, спрятанной в наклоне плеч и отстраненном подергивании мандибул, ни капли не помогало. И ее беспокоил вовсе даже не пессимизм, а то, что он его прятал. Она могла распознать ментальную броню, когда ее видела. Черт, уж в этом она была экспертом. Свою она выстраивала не раз. Действительно великолепная ментальная броня. Такая, что потребуются армии, чтобы ее сломать. Она просто никогда раньше не видела, чтобы Гаррус отгораживался от нее. Она привыкла быть завоевывающей силой — или, по крайней мере, удачливым военным сапером — союзником, черт возьми — а не армией, слепо пытающейся организовать удачную осаду, не разломав всего в процессе. Она так боялась что-нибудь сломать. Его. Их. Что-нибудь хрупкое, невосстановимое, чего она не может предвидеть. Она хотела победы, но не ценой разрушения всего. Война может быть окончена, но наведение порядка после всегда не менее опасно. Объявление мира не обезвредит автоматически наземные мины или гигантские подземные бомбы, как показала Тучанка. Она не знала точно, что было закопано под выстроенными Гаррусом стенами, но сомневалась, что это что-то небольшое, как ручная граната. Они оба действовали по-крупному. Сделай она шаг не в ту сторону, и их обоих разорвет на неузнаваемые фрагменты. Единственной проблемой было, конечно, что она понятия не имела, какая сторона была не той. Хакетовское возвращайтесь домой, Шепард звенело в ушах. Искушающе. Так искушающе. Но только что было домом? Не Земля. Земля никогда не была домом. До того момента, как она проснулась и обнаружила, что вся вселенная сдвинулась вокруг осей, которых она не могла понять, она бы сказала, что Нормандия и ее люди были самым близким к понятию дома со времен Мендуара. Она почти, почти позволила себе устроиться. Осесть. А сейчас? Нормандия быстро превратилась в иной Мендуар. Не так явно, как увидеть распластанного в дверном проеме отца, пока вздувающаяся желтая краска стекает и дымится вокруг, но чувство потери схоже. Даже сильнее, наверное, потому что все выглядело таким нормальным. Просто она больше не вписывалась в картину. Она сомневалась, что спрятаться на дереве было вариантом. Спасение, опасалась она, не придет. Никогда старый афоризм ты не можешь вернуться домой* не звучал так жестоко. Я ведь никогда и не хотела уходить, хотелось ей запротестовать. Это не справедливо. Она подозревала, что мольба осталась бы не отвеченной. Справедливость была хороша в теории, но редко работала на практике. Ты должна играть с теми картами, что тебе достались, представила она себе слова отца. В реальной жизни сброс — не вариант. Так что ты берешь эту двойку треф и десятку бубей и играешь с ними, малышка, и надеешься, что ривер будет удачным. Возвращайтесь домой, Шепард. Отставив пустословие, она распознала в словах Хакета горе, и надежду. Она поставила бы свою жизнь — возможно, она и ставила, свою и жизни тех, кто ее окружал — на то, что что бы ни творилось в этом бардаке, руки Хакета были чисты. Она могла подчиниться его приказу, она знала. Могла вернуться под крыло Хакета, оставить Гарруса за его новыми стенами, защищенного его новой броней, с выстроенным между ними рядом смертельных разрушительных орудий. Не стреляющих, может, но слишком явных, чтобы допустить мир. Отстраниться от потерь. Списать последние четыре года на неизбежные последствия — безжалостные вычисления — и двигаться дальше. Если Гаррус не будет больше висеть над ее плечом, подвергая сомнению каждый ее шаг, начнет ли она сама вновь верить себе? Если она будет окружена теми, кто поддерживает ее, перестанет ли она спрашивать себя, насколько она реальна? Я не хочу об этом говорить. Сколько раз она произнесла эти слова, во время гонки по Цитадели, будучи всегда на шаг позади чертовой Другой Меня, клона, пока ее отряд закидывал ее подначками? И она этого не делала. Не говорила об этом. Ни тогда. Ни после. Даже с Гаррусом. Она отшучивалась. Отсмеивалась. Она гнала, и гнала, и гнала себя вперед до самого конца, ни разу не остановившись, чтобы подумать, что за х**ня творится, раз глядя в собственное лицо приходится надеяться, что где-нибудь в церберовских лабораториях не прячется еще дюжина тебя, готовых выскочить на обозрение ничего не подозревающей толпы. Надеяться, что ты не являешься просто более качественной, доработанной версией, и дублер, готовый тебя сменить, уже на подходе. Может, даже сейчас воспоминания, которые она считала своими, таковыми не являлись. Может, период дезориентации — когда она не была собой — был неким побочным эффектом слишком быстрой трансплантации памяти. Или еще что-то подобное. Настолько же ужасающее. Настолько же необратимое. Ей следовало оставаться спящей. Сброс — просто не вариант. Тяжело сглотнув, она снова развернула себя. Чертова комната была слишком маленькой. При каждой прокрутке колес кресло пересекало слишком большое расстояние. Это совершенно не доставляло удовлетворения, и она подавила порыв закричать, или зарыться руками в волосы, или вскочить на ноги в попытке зашагать, как ей того хотелось, наплевав на сломанные ноги. Что если прокручивались в ее голове бесконечными каскадами. Что если они никогда не найдут нужных ответов? Что если Гаррус уже никогда не будет в ней уверен? Что если она не та, кем себя считает? Что если это состояние неизвестности — это ее новая реальность? Что если, что если, что если. Целый водопад что если. Один из тех огромных, ревущих водопадов, что она видела только на видео. Может, в той фантазии Гарруса об отставке на тропический пляж нашлось бы место для водопада. Она никогда не причисляла себя к тем, кто может досрочно уйти в отставку, но сейчас она бы это сделала. Не задумываясь. Они могли бы убежать, спрятаться, расслабиться, забыть. Нет. Нет. Дыры и в этом плане тоже. Забытье было именно тем, с чего весь этот кошмар начался. И Гаррус теперь выглядел так, будто не хотел находиться с ней в одной комнате, не то что прожить беззаботную жизнь на покрытом белым песком берегу — с водопадом, водопад был бы замечателен — где-нибудь в тропиках. Им нужны ответы. Не забыть. Вспомнить. Ей нужно вспомнить. И не дурацкую, бесполезную хрень, вроде точного количества пушек в оружейной — шестьдесят восемь; черт, это дохрена оружия, и на кой черт ей вообще понадобилось три Сюрикена, если она даже не пользовалась ПП? — или то, как Гаррус под ней урчал от удовольствия в тот раз, когда она набросилась на него после… Ранноха? Точно не Тессии. После Тессии она была совершенно разбита. Тогда никто не урчал от удовольствия. Нет. Ей нужны верные воспоминания. Верные мысли. Не эти. Ей нужны ответы. Только вновь подняв глаза и увидев его потрясенное лицо, она осознала, что бормотала некоторые — или все, боже, нет — из этих спутанных мыслей вслух. — Шепард, — сказал он с низкой предостерегающей ноткой в субгармониках, что заставила волоски на ее руках встать дыбом. Сложив руки на коленях, чтобы не начать снова нервно катать себя по комнате, она вскинула подбородок и встретила его обеспокоенный взгляд. — Да? — С тобой все нормально? Ей хотелось сказать я в порядке, но она не могла. Это она помнила. Обещание не лгать о том, что она в порядке. До тех пор, пока ты обещаешь быть честной со мной, я никому не буду говорить, когда ты не в порядке, просил он. И она пообещала. Мы не лжем друг другу. Поэтому она ушла от ответа, задав собственный вопрос: — А что? — Ты несколько… — Не в себе? — выплюнула она, не в силах удержать внезапную волну желчи. Она пожалела об этом, когда он передернулся. Движение было тонким. Недостаточно тонким. Именно тот надлом, который она так отчаянно боялась спровоцировать. — Я хотел сказать маниакальна. А маниакально ты обычно не действуешь. Я… заметил это раньше. В медотсеке. Когда ты начала размышлять о книге. Книга. Конечно, книга. Она крепче сцепила ладони в смертельном захвате, но не помешала этим пальцам ног выстукивать неровный ритм по подножке. Обнаженная кожа соприкасалась с металлом. Ей нужны носки. И форма. И ее старая жизнь. Но у нее только это. Воспоминания, которым она не может верить, вопросы без ответов. Все эти загадки, что отравленными иглами колются под кожей, такими гладкими и тонкими. Такими, что убьют ее раньше, чем она поймет, что была ранена. И это даже будет не первый раз. Два месяца. Два года. Боже, как ей надоело умирать. Она поежилась и расцепила руки, надавив кончиками пальцев на лоб, словно пытаясь выдавить нужную информацию из сопротивляющегося мозга. Книга была сообщением. Сообщение было зацепкой. Зацепка могла указать направление. Это она знала. Конечно, это она знала. Сообщение, зацепка, направление. Ответы. И носки. Гребаные ноги мерзли. Она поставила левую ступню на правую, чтобы остановить постукивание. Сердце заколотилось в ответ, словно перехватывая ритм замерших ног. Быстрее, быстрее, быстрее. — Шепард… — Думаю, главное — разведка. У нас недостаточно информации. У Кодиака есть ограниченный ССД. Мы могли бы послать кого-нибудь. Я бы предложила твою сестру, чтобы поддерживать связь с твоим отцом, но… — Солана должна остаться, — сказал Гаррус, и напряжение в его субгармониках приобрело другой оттенок. Отчаянье, может. Она попыталась вспомнить, когда в последний раз слышала подобное. Я не знаю, что делать с серым. — У корабля, на котором прилетела Самара, дальность лучше, чем у Кодиака. Она сглотнула. Если у мании был вкус, то это он отдавался горечью на ее языке и в глотке. Она не могла понять, соглашался ли он с ней, или просто сообщал факт, о котором она была не осведомлена. Один из тысячи фактов, о которых она была не осведомлена. — Я видела Кайдена, — сказала она медленно, пытаясь прочувствовать каждый слог. — И Самару, очевидно. Самара, полагаю, не оставит Брукс. И к лучшему, пожалуй. Кто еще на борту? Тали? Лиара? Лиара подойдет. Вновь, ворота были опущены, мост поднят, и Шепард осталась снаружи крепости, отчаянно ища проход внутрь. Гаррус такового не предоставлял. Она слишком надавила. Снова. Он слегка отвернулся, обратив взгляд на потемневший КМК. Затем, он вздохнул. Тоже пессимистично. Пессимизм граничил с отчаяньем. Он промолчал, его мандибулы окаменели. — Я верю тебе! — выпалила она, не справившись с вспышкой и не сумев себя остановить. Выкрикнула, если честно. Ее голос надломился на последнем слове, стал резким и визгливым. Пессимистичный вздох или нет, он тут же развернул голову и встретился с ней взглядом. Она продолжила, прежде чем он мог возразить. Все слова, что она держала внутри, все слова, что она старалась подавить, боясь, что они сделают его еще печальней, еще злее, еще более неуверенным в ней. — Я верю тебе, когда ты говоришь, что со мной не все нормально, но я… чувствую себя собой. Понимаешь? Я не помню того, что заставляет тебя смотреть на меня как сейчас. Для меня последнее четкое воспоминание — это то прощание. То признание в любви, что я считала — да, я так считала — будет последним. Затем я… я спала, и я проснулась, и я не перестала любить тебя. Мне никогда раньше не приходилось скрывать это от тебя. Никогда не приходилось притворяться. Я не умею. — Она прижала руку к груди напротив колотящегося сердца, и почти верила, что может чувствовать, как оно пытается вырваться из ее грудной клетки. — Это правда. И это больно. — Шепард… — Нет, — сказала она, не давая ему выразить… что бы это ни должно было быть. Беспокойство. Извинения. Неуверенность. Отрицание, может. — Я уважаю тебя. — Ее губы изогнулись в слабой горькой улыбке. — Нет никого в галактике, кого я уважала бы больше, чем тебя. В его резком выдохе прозвучала острая нота боли. — И потому что я уважаю тебя, потому что я доверяю тебе, я понимаю, что все теперь… не так. Для тебя. Как было. Как есть. Для меня. И из-за этого уважения, из-за этого доверия, я хочу верить, что твои сомнения обоснованы, хотя твои вопросы на самом деле не совпадают с моими. Я собиралась умереть. Я не умерла. Я очнулась. И я хочу поцеловать тебя. Вот чего я хочу. Ответы на вопросы и поцелуй. Твой лоб, прижатый к моему. Для меня это не изменилось. Для меня это никогда не менялось. Я не знаю, как перестать этого хотеть. Когда он бросился перед ней на колени, одной рукой придерживая кресло, а другой потянувшись к ее шее, она подумала, что он собирается дать ей то, что она хотела. Но в его глазах была не страсть, а пальцы просто тянулись прощупать ее пульс, словно он не верил показаниям визора. — Шепард, — сказал он, тихо, твердо, почти так, словно он верил в это, верил, что она была Шепард, а не просто Другой Мной. — Сделай глубокий вдох. Она подчинилась прежде, чем задаться вопросом, зачем. Его рука у ее горла заставила сердце ускориться по совершенно иному набору причин, и у нее перехватило дыхание на вдохе. — Нам нужно доставить тебя назад в медотсек, — сказал он тем ровным, успокаивающим голосом, который мог означать только, что его беспокойство взмыло от нормального уровня ты-несколько-маниакальна до уровня я-боюсь-что-ты-завалишься-и-умрешь-прямо-здесь-посреди-командного-зала. Покачав головой, она отстранилась от его ладони и сделала глубокий вдох, как он хотел. Один. Два. Три. Сердце начало замедляться. Мысли начали проясняться. Гаррус сидел рядом на корточках, в наклоне головы читалось такая озабоченность, что у нее заныло в груди. — Мне… лучше, — сказал она, не соврав. — Дай мне минуту. Просто… пожалуйста. Дай мне минуту. — Шепард… — Он приподнялся, пересев на корточки, но не стал давить. Она могла бы расцеловать его за это. Могла бы. Но не могла. Вместо этого она сжала кулак и резко опустила на ногу. Он перехватил ее прежде, чем она успела сделать это снова. Ее ступни все еще мерзли. Хакет все еще хотел, чтобы она вернулась домой. Все было вывернуто наизнанку, но вместо маниакальности в ней осталась затягивающая пустота провала и уверенность, что в этот раз, пока ее не было, кто-то пришел и сдвинул все фигуры и сменил правила игры, в которую она играла. Жизни, которой она жила. Заряд энергии вытек, как вода из крана. Она задумалась, увидит ли она теперь когда-нибудь чертов водопад. Наверное, нет. Наверное, нет. — Пожалуйста, не заставляй меня возвращаться обратно, — прошептала она так тихо, что практически можно было счесть, что про себя. — Я не знаю, что реально, когда я там. — Свободной рукой она снова потерла центр лба. Безумная головная боль пульсировала за глазами, каждый толчок резок как оружейный выстрел. Прости, Шепард. Эхо. Воспоминание. Сон. Шок, проскользнувший по лицу Гарруса, отвлек ее прежде, чем она успела спросить себя, кто извинялся и за что. — Что… — Нужно, чтобы доктор взглянула на твои показатели. Ее губы криво изогнулись. Как горько. — Дай угадаю. Я не я. — Она покачала головой, почти в извинении, все еще чувствуя, как от тех слов жжет горло. — Ты прав, конечно. — Кайден, — сказал он. Объяснил. Его пальцы гладили ее скулу, не совсем поцелуй, но жест слишком заботливый, чтобы быть непреднамеренным. Он встал и перекатился с мыска на пятку, словно сбрасывая с ног судорогу. — Тали — да, но не Лиара. Она на Земле. Связь лучше. Нам это, правда, не поможет, так как этому каналу нельзя доверять. Это она послала Брукс и Самару, так как не смогла найти Миранду. Я не знаю, что она с тех пор нашла — если вообще что-нибудь нашла. Джек и Заид. Грант. Рекс настоял. Явик, потому что, думаю, ты единственная из живущих, на кого ему не насрать. Трейнор, Кортез и Джокер. Еще несколько добровольцев из Альянса. Ты знаешь их по именам. Я пытался запомнить. В основном провалился. Эмерсон и Эддинг не разговаривают со мной после того, как я перепутал их в третий раз. Шепард слегка улыбнулась. Гаррус зашел ей за спину и повел ее кресло назад через пустой командный зал со всеми его молчаливыми консолями. — Ну, у них обоих темные волосы. — Ага. — …Правда, Эмерсон — женщина. Гаррус фыркнул. — Я это уже понял, спасибо. Кресло не остановилось. Шаг Гарруса был ровным, и достаточно быстрым, чтобы показать, что, несмотря на шутки, он все еще беспокоился. Она приложила ладонь к горлу и почувствовала сбивчивую, слишком быструю пульсацию крови под пальцами. Когда дверь БИЦа открылась, и она потянулась к переключателю тактической маскировки, Гаррус сказал: — Не стоит. После того, как Чаквас тебя осмотрит, придет время для твоих обходов, не так ли? Она скрестила замерзшие лодыжки, затем развела и скрестила снова. Ноги уже не так сильно болели. Может, это был хороший знак. Для разнообразия. — Если ты… если ты так считаешь. — Они, наверное, заждались. — Он прочистил горло. — Пора им тебя увидеть. Пора… тебе увидеть их. Мы… мы разберемся с остальным. Как… как в старые времена. — Конечно, — сказала она, ее тон был таким же смутно неловким, как и его. — В ад, верно? — Может, из него, в этот раз. — Будем надеяться. — Да, — отозвался он. — Будем надеяться. Надежда была чертовски тяжелой ношей. Прости, Шепард, повторил голос в ее голове. Не его. Она задумалась, за что именно голос извинялся, но голова слишком болела, чтобы внимательно ее исследовать. Позже. Позже. Не сейчас, когда положение улучшалось и слова как в старые времена висели между ними, как обещание.