A Handful of Dust (Горсть праха)

Она в лесу одна, не считая шепотков. Всегда шепот. Иногда это голос Эшли, иногда Мордина. Раз или два она слышит гладкий бархат Тейна, и как всегда это заставляет ее желать его совета, его обнадеживающего присутствия. Калахира, владычица непостижимых глубин, я молю о прощении. Стоя под сухими ветвями, она слышит голос Легиона, механический, но все же полный эмоций; Легион отдал так многое – отдал все – чтобы геты жили, а что сделала она? Направила ствол и спустила курок. Пожертвовала ими всеми. Выжгла к чертям все, со всеми душами. Все равно же искусственные. Она ждет голоса СУЗИ, но призрак СУЗИ не говорит. Некоторые моменты отличаются. Идет дождь, капли с мягким стуком касаются деревьев и опавших листьев. Раскат грома раздается вдалеке, а через несколько мгновений вспыхивает молния, настолько яркая, что ослепляет ее, и ей приходится моргнуть, чтобы зрение вновь прояснилось. Вместо брони с эмблемой N7 и красно-белыми полосками, на ней надет медицинский балахон. Белый хлопок стал полупрозрачным от дождя; он липнет к ее исхудавшему телу. Она проводит пальцами по ребрам, чувствуя каждое отдельно, как бруски ксилофона. Она задумывается, какую песню на них играют. Она подозревает, что только заупокойные, только похоронные марши и элегии. Панихида по мертвым. Подходит. В точности. Ее ноги босы, но, по крайней мере, держат ее вес. Почему-то ей это кажется значительным. Нет убегающего от нее большеглазого трагического маленького мальчика. Она ищет его, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Тени движутся между деревьями. Даже больше, чем раньше. Она страшится, что они подойдут слишком близко; она боится, что узнает лица и сможет добавить имена к списку своих провалов. Без маленького мальчика, она не знает, как выбрать направление. Она остается застывшей на месте и изнывая от боли. Ее голова болит. Ее сердце болит. Ее пустой живот. Ее пустые ладони. Она не плачет. Она всегда сдерживается, чтобы не начать, боясь, что может уже не остановиться. И все же, подняв ладонь к щеке, она обнаруживает ее влажной, и влага теплая, и когда она подносит пальцы к губам, у них соленый вкус. Она едва не подпрыгивает, едва не кричит, когда в ее ладонь проскальзывает чья-то маленькая ладошка. Очень теплая. Она ожидает, что это маленький мальчик, хотя он всегда убегает и не дает ей к себе прикоснуться, не дает ей помочь. Все, чего она хочет – это помочь. Старая боль обжигает. Она ожидает, что сейчас они начнут сгорать. Но когда она смотрит вниз, то видит маленькую, рыжеволосую девочку с огромными серо-зелеными глазами, что скалит ей зубы в улыбке. У нее нет одного зуба, и ее лицо обрамлено двумя косичками, слегка вьющимися от туманного дождя. Вторая ее рука прижимает фиолетовую банку, слишком большую для нее. - Привет, - говорит она, ее голос звонок и неуместен рядом с шепотом мертвых. – Меня не д`лжно быть здесь. Ты можешь отвести меня домой? Девочка не ждет ответа. Ей хочется ответить что-нибудь вроде ты не должна говорить с незнакомцами, но по какой-то причине это маленькое существо с огромными глазами и недостающим зубом кажется таким знакомым, что она позволяет тянуть себя по тропинке. - Ты голодна? – спрашивает девочка после полудюжины шагов. – У меня есть печенье, но его осталось немного. Мама должна сделать еще. Я буду помогать. Ты можешь взять одно, если хочешь. – Она произносит это с великодушием, с каким маленькая королева могла бы посвящать в рыцари какого-нибудь достойного солдата. Она трясет головой, хотя пустой желудок урчит, выражая желание. - Ты знаешь, что твой наряд довольно безобразный? Это заставляет ее улыбнуться. - Не смотри вверх, - предупреждает девочка. – Там напуганная. Тем не менее, как только любопытство было разбужено, она не может себя остановить. Ее взгляд взмывает вверх, и вместо привычных теней к ветке прижимается вполне реальная девочка. Ее длинные волосы пропитаны потом; ее глаза едва не безумны от страха. Одна рука крепко обнимает ветку, другая сжимает отвертку. Большая часть пуговиц на ее блузке расстегнута. Даже с расстояния она может видеть тонкий след багровеющих засосов от груди до шеи. - Убирайтесь, - шипит девочка на дереве. – Они приближаются. Они увидят вас. Они увидят вас, если останетесь здесь. Они убьют вас, или хуже. Вы знали, что есть вещи хуже, чем смерть? Я нет. Я не знала. - Я бы предложила ей печенья, - говорит маленькая девочка печально, - но не думаю, что она их возьмет. Думаешь, ей они нужны? Мама всегда хранит дома печенье, ты знала? Просто на всякий случай, говорит она. Нет такой боли, которую печенье не могло бы облегчить. – Девочка закидывает голову вверх, и девушка на дереве подается назад, изогнув спину, как злая кошка. – Может, печенья недостаточно. В этот раз уже она тянет девочку за руку, хотя когда они удаляются на безопасное расстояние от девушки на дереве, малышка снова начинает вести, повернув на тропу, которую по сторонам еще плотнее обступают тени и призраки. Она старается не слушать их голоса. Старается не разглядывать их лица. Ей этого не удается. Ее отвратительная спираль самобичевания нарушается, лишь когда девочка останавливается так резко, что она едва в нее не врезается. - Вау. Посмотри на ее платье, - восторженно шепчет маленькая девочка с беззастенчивым вожделением. Она смотрит. Молодая женщина сидит, согнувшись, на одной из скамеек, которые она раньше всегда видела пустыми. Упомянутое платье – это пышное сплетение шелка и шифона, украшенное искусственным бриллиантами, словно россыпями звезд, юбки которого колышутся даже от почти несуществующего ветерка. Из-за того, что девушка согнута и длинные рыжие пряди выбиваются официальной высокой прически, она не может видеть ее лица. Она крепко прижимает руки к животу. Вокруг одной ладони обернута ленточка; кажется, раньше она была розовой, но сейчас окрашена ржаво-красным от застаревшей крови. - Почему она так сидит? – говорит маленькая девочка, сильнее прижимая к себе банку с печеньем. – Она голодна? Думаешь, она хочет печенье? Она не голодна, думает она с уверенностью, хотя не знает, откуда эта уверенность пришла. Она умирает. Она ничего из этого не произносит вслух. Девушка на лавочке поднимает лицо. Аккуратная маленькая круглая дырка от пули отмечает ее лоб ровно посередине. Она не может отвести взгляд. - Мы умерли за тебя, - выдает девушка, ее голос, как визг, как битое стекло, в миллионы раз хуже, чем любые шепотки, что она когда-либо слышала в этом лесу. – Мы умерли за тебя, и что ты для нас сделала? Ты даже не помнишь. Ты даже не помнишь. Наконец, наконец, она находит голос. Задыхаясь, захлебываясь, она произносит: - Что я должна сделать? - Для этого теперь уже поздно. Уже слишком поздно. Нас не должно быть здесь. – Девушка, покачиваясь, поднимается на ноги, спотыкается, падает, ползет вперед, рана на ее лбу сочится кровью. – Ты не понимаешь? Нас никогда не должно было быть здесь! Рядом с ней всхлипывает маленькая девочка, зовя маму. Ее банка с печеньем упала на землю и разбилась. Четыре маленьких печенья под дождем превращаются в кашу. За деревьями она слышит дикий визг напуганной, заключенной в темницу из веток. И все равно та, что в белом платье, тащит себя вперед, ее глаза, ее знакомые глаза, ее большие серо-зеленые глаза, немигающе зафиксированы на ней. Она падает снова, распластавшись на животе, и в этот раз ее попытки подняться терпят неудачу. Валяясь щекой в грязи, девушка в белом платье бормочет "поздно, поздно, поздно", пока маленькая девочка хнычет "Я хочу домой! Я хочу домой!", и напуганная на деревьях кричит от страха, словно ее убивают. Капли падают и падают. Гром. Молния освещает лица, которых она не хочет видеть. Ее пустые руки бесполезны. Она не может склеить банку печенья. Она не знает, где находится дом. Она не может остановить их приближение. Она не может остановить вещи, что хуже, чем смерть. Она не может помочь. Она не может вспомнить. Она не может дышать. Она не может дышать. # Шепард проснулась, хватая ртом воздух, вцепляясь руками в простыни. - Просто кошмар, - прошептала она. – Не реальный. Очнись. Очнись. Но задержавшаяся боль казалась реальной, и задержавшиеся тени танцевали перед ее глазами. Она помнила разные голоса, разные крики, разные типы ужаса, но как она ни старалась, она не могла определить источники. Вместо громады турианца на его обычном месте на диване, другим обитателем каюты сейчас была Джек, стоявшая, облокотившись о аквариум, скрестив худые руки на груди. У Шепард промелькнула мысли, не была ли пронзительность ее взгляда причиной ее пробуждения. Женщина выглядела готовой взорваться, Шепард не выдела ее такой с того раза, как вытащила ее из Чистилища. Сморгнув остатки сна, она привела себя в сидячее положение. Сон не уменьшил ее настойчивую головную боль. - Где Гаррус? - Ты, ***дь, пудришь ему мозги? Шепард снова моргнула, открыв рот в немом изумлении. Джек, сощурив глаза, прошагала к подножью кровати, как зверь в клетке, ожидая момента уязвимости и возможности нанести удар. Шепард просто не могла понять, с чего Джек хотеть напасть на нее. - Я… прости? - Не надо мне этого дерьма. У меня никогда не было фетиша на костлявых ублюдков, но если ты имеешь дело с копами, то ты имеешь дело с турианцами. Я выучила, как работают их лица, ты знаешь? Выбешенный турианец выглядит не так, как выбешенный человек. Также как турианец с ***ным разбитым сердцем. И также, как съехавший с катушек. - И ты думаешь… что? Ты думаешь, что Гарруса касается все из вышеперечисленного? - Я не думаю, - выплюнула Джек, в ярости ткнув пальцем в сторону Шепард. Если бы направив палец можно было бы убить. Вот только, конечно, Джек могла. Если бы использовала биотику. Шепард никогда не была так рада, что не видит синего свечения. – Я знаю. Чего я не знаю, так это делаешь ли ты это умышленно. Если это афера, то она, ***дь, затянулась. Но я видела раньше долгие аферы, и эта? Эта, ***дь выглядит как постановка с целью уничтожить его, со всем сопутствующим уроном как бонусом. В этом месте немного вспыхнула уже ее собственная ярость, подстегнутая ее неспособностью двигаться. Неравенство в их росте и положении давало Джек преимущество, которое Шепард ни капли не волновало. - Если ты действительно думаешь, что я веду игру, зачем мне об этом говорить? Разве ты не боишься, не знаю, спугнуть меня? - Так спугнись, - выплюнула Джек. – В смысле, черт. Ты хорошо подстроилась под нее. Даже то что ты сейчас делаешь, это "Кто ты по-твоему такая, чтобы так со мной говорить?" это, ***дь, как по книжке списано с Шепард. Но я там была. Я знаю, что я видела. И это была не ты. Шепард вздохнула, огорченно. - На Имперском, ты имеешь в виду. Я говорила. Я не помню… - Да? Хочешь, чтобы я тебе напомнила? Прежде чем Шепард могла возразить, Джек резко наклонилась (Шепард не дала себе одернуться, но только при огромном усилии воли) и вызвала экран омни-тула. Звук возник раньше изображения; Шепард узнала свой собственный голос – свой собственный голос, но странный, произнесший: "Я… простите, от присутствия турианца мне некомфортно. Возможно, он может подождать снаружи?" К моменту, когда Гаррус, звучавший настолько болезненно, насколько она от него когда-либо слышала, ответил: "Я Гаррус Вакариан", изображение встало на место. Очевидно, съемка шла с омни-тула Джек; в кадре была спина Гарруса и Шепард, сидящая на кровати, которой она не помнила, в комнате, которой она не помнила, с выражением лица, которое она обычно припасала для тех, с кем приходилось быть вежливой, но до кого ей не было особого дела. Словно кукла с ее лицом, Шепард на видео сказала: "Вы не против, эм, мистер Вакариан?" так, словно вообще его не знала. Хуже. Словно ей было от него некомфортно. Словно она ждала, что он на нее набросится. У Шепард сжались внутренности, и она сглотнула желчь, что подступила к горлу. - О, Боже, - прошептала она, когда голос Джек, громкий на видео, пробормотал: "Что за **рня?" Благодаря углу съемки Шепард крупным планом видела лицо Гарруса, когда он развернулся. Она накрыла рот ладонью, и обжигающие слезы скатились из ее глаз, раньше чем она успела сдержать или сморгнуть их. Что я сделала с ним? О, боже, что я сделала? Но она не закрывала глаз, как бы ей этого ни хотелось, и видео Джек продолжалось, на нем Кайден пытался оценить ситуацию. Женщина на кровати, носившая ее лицо, ему улыбалась пустой улыбкой и задавала бессмысленные вопросы, на которые Кайден даже не утруждался отвечать. Женщину, похоже, это не волновало. Это поразило Шепард своей неправильностью; она ненавидела не получать ответы на свои вопросы. Эта блеклая версия ее только продолжала моргать, дышать и бормотать что-то бессодержательное. Видео завершилось, когда прибыла доктор Чаквас, и Джек осталась по другую сторону двери медотсека вместе с командой, что выглядела такой же оцепеневшей и шокированной, как сейчас чувствовала себя Шепард. - Видишь ли, это то, что приходит, когда учишь детей; привыкаешь записывать абсолютно, ***дь, все. Им всегда потом нужно показывать, что они делали. Особенно детишкам-биотикам, для которых так много значат жесты. И если они были ранены, нам нужно знать где, и как, и что их ранило. Так что, когда мы зашли в ту комнату и ты выглядела так ***во, думаю, сработал просто рефлекс включить запись. - Спасибо, что показала мне, - пробормотала Шепард, ее щеки горели от слез, что не переставали течь. Джек притворилась, что не замечала их, и Шепард была до глупого признательна за эту маленькую услугу. – Я… не… Я ничего из этого не помню. Я не… ***дь. - Ага, ну, после стало только ужасней. Словно ничего еще хуже не было, что могло ранить придурка, знаешь? Фактически, ты едва не сдохла, и затем у тебя был этот ломающий кости припадок, и затем ты просыпаешься вот так. Как новенькая, ***дь. – Джек протянула руку, неожиданно нежно коснувшись пальцами ее лица. Шепард не сопротивлялась, когда Джек подняла ее лицо за подбородок и смерила долгим, тяжелым взглядом. – Но ты либо лучшая ***ная актриса в долбаной галактике, либо ты говоришь правду. – Злость на ее лице не исчезла, но, по крайней мере, Шепард больше не ощущала, словно вся ее мощь направлена на нее. – Мне нужно было увидеть самой. - Я понимаю. Понимаю. – Шепард сглотнула; это вызвало боль при текущем положении шеи. – Как они это со мной сделали? Кто это со мной сделал? - Если бы мы знали, мы бы точно не сидели, тут страдая ***ней, не так ли? – Джек тяжело выдохнула и помотала головой. – Не важно. Мы найдем этих у**ков, мы заставим их заплатить. Это мы всегда делаем, верно? - Верно, - отозвалась Шепард. Лицезрение себя на странном видео в сочетании с оставленным сном неутихающим ужасом вызвало головную боль. Еще более сильную. Кому от кого теперь некомфортно? – Джек? Ты знаешь… ты знаешь историю о троянском коне? - Кучка идиотов распахнула дверь, потому что они думали, что ***ный гигантский деревянный конь был каким-то подарком, и, сюрприз! Он оказался полон кретинов, которые поубивали их всех во сне? Шепард кивнула. - Если я… если они… слушай, я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала. Джек вопросительно изогнула бровь, а ее полные губы неодобрительно поджались. - Думаю, мне не нравится, куда это идет. - Если я скомпрометирована... если я сделаю что-либо, чтобы навредить этому экипажу, этому кораблю, невинным людям, что-либо, я хочу, чтобы ты пообещала, что ты размажешь меня, а вопросы будешь задавать после. Любые средства оправданы. – Шепард беспомощно сжала руку в кулак. – Я не могу… я уже… на моих руках уже итак много крови. Я не хочу добавлять еще больше. Особенно, если женщина с видео покажется снова. Она… я не знаю, кто она, но она пугает меня до ***дской смерти. - Теперь ты выражаешься как я. Оставь ругательства профессионалам, Шепард. Шепард не проглотила предложенной наживки, и попытка Джек уйти от темы провалилась. - Я верю, что ты сможешь действовать, если будет необходимо. То, что ты сегодня сюда пришла, доказывает это в достаточной степени. Черт, я рада, что ты выступила против меня. - Это не то, что я… - Обещай мне, Джек. Прошу. Или я банально покончу с собой сама. Я говорила серьезно, что на моих руках достаточно крови. - Грязный прием, Шепард, - пробормотала Джек, опустив голову. - ***ный грязный прием. Шепард взяла ладонь Джек в свою. Тонкие пальцы дрожали. - Ты знаешь, каково это, когда тебя используют. Ты знаешь, я пристрелила бы любого, кто попытался бы сделать с тобой это снова. Так что, если это я… если используют меня? Избавь меня от долбаного унижения, а затем убей всех до единого ублюдков, кто это со мной сделал. - Ладно, - сказала Джек после очень долгой паузы, нарушаемой только треском ВИ аквариума. В ее голосе была сталь и решительность, и это подарило Шепард небольшую долю умиротворения. – Я обещаю. - И не… наверное лучше, если ты не будешь рассказывать Гаррусу о… об этом. - ***дь, Шепард, - сказала Джек. – Я не стремлюсь к смерти. Сильно. Уже. - Но после? Если ты… если будет после? Напомни ему о троянском коне. Скажи ему, что это как подарок от Гриксос. Он вспомнит. - Он меня не поблагодарит Губы Шепард изогнулись в болезненной улыбке. - Зато поблагодарю я.