A Handful of Dust (Горсть праха)

Гаррус некоторое время стоял перед дверью каюты, прежде чем войти. Сквозь дверь он слышал слабое биение музыки, хотя был уверен, что Шепард спала. Доктор Чаквас сообщила, что после последнего визита несколько часов назад, ее пациентка проспит долгих восемь часов, хочется ей того или нет. Доктор так же намекнула, что возможно, Шепард не единственная, кому нужна медицинская помощь в этом деле, и Гаррус без возражений сунул в карман снотворное, которое она ему предложила, не намереваясь, конечно, его принимать. Три дня как улетели Аленко и Кортез. Учитывая скорость транспорта, что они одолжили у Самары, они уже должны были быть около Земли, если еще не приземлились. Гаррус не мог отогнать ощущение, что вся эта затея, это – у Шепард было для этого выражение, которое она часто использовала, когда Хакет посылал ее на другой конец галактики за какой-нибудь ерундой – мартышкин труд. Все же, любая информация была лучше, чем ее полное отсутствие, и он надеялся, что хотя бы Лиара могла собрать информацию, которую просто не осмеливалась передавать через ненадежный канал. Все что он хотел, это направление, в котором нацелить оружие, и цель, в которую выстрелить из него. Хотя время, проходящее без ответов, давило на него своим весом, три дня – это дополнительное время для Шепард излечиться, а это за что-то считалось. Прошла почти неделя, с тех пор, как она очнулась… собой, больше никакие разрушительные припадки не откатывали назад прогресс, и ее укрепленные имплантатами кости и мышечная ткань успешно справлялись с лечением; Чаквас была довольна и утверждала, что Шепард точно встанет на ноги – медленно, осторожно и на короткие периоды времени – в течении недели. ("При условии, – добавила она со строгим взглядом, – что моя пациентка будет надлежаще себя вести и не станет предпринимать попыток самостоятельно форсировать восстановление". Ответом Шепард были широко раскрытые глаза и смиренный кивок, которые никого не обманули; Гаррус не сомневался, что она уже не раз пыталась поднять себя с кровати, когда оставалась в каюте одна.) В течение трех дней, если он не находится в инженерном отсеке, помогая Тали сдержать ряд усугубляющихся – хотя совершенно, заверила его Тали, не угрожающих жизни корабля или экипажа – проблем с ядром двигателя, без сомнения вызванных слишком торопливым и не завершенным ремонтом, Гаррус наблюдал за тем, как его сестра и Шепард ломают головы над чертовой книгой с Имперского, безуспешно пытаясь подобрать код, что придал бы сообщению смысл. Они испробовали множество приемов, применяли и человеческий, и турианский алфавит, но не могли взломать шифр. Временами сестре удавалось заставить Шепард рассмеяться, но не достаточно. Всегда не достаточно. В короткие моменты, когда он находился в каюте, и они оба не спали, он мог видеть напряжение, как груз, на плечах Шепард, и тяжелые складки, что, кажется, решили обосноваться на ее лбу насовсем. Он ненавидел тот факт, что был как минимум отчасти причиной этой хмурости. Они оказались пойманы в отвратительный цикл, с таким количеством незавершенных разговоров и непроизнесенных слов, повисших между ними. С каждым прошедшим часом, неизбежный разговор становилось тяжелее начать, а он знал, что она ждет этого от него. В конце концов, она уже заговорила первой; она ясно выразила свои чувства. Едва ли стоило ожидать, что она будет продолжать бросаться на его баррикады, как бы ей ни хотелось добиться ответов. Он не знал, что сказать, так что не говорил ничего вовсе. Ему до боли хотелось починить их отношения, но все было несравнимо сложнее, чем орудие Таникс или ядро двигателя. Он мог перекалибровать чертового гета или разумный дредноут, намеревавшийся его уничтожить, но он не мог найти способа вновь склеить нет Шепард без Вакариана. По крайней мере, эти неизменные морщины разглаживались, когда она спала. Напомнив себе об этом, он вошел в каюту, и проклинал себя за то, что думал о снотворном Чаквас, как об отсрочке. Шепард, в кровати, но точно бодрствующая, подняла голову и улыбнулась. Это была искренняя улыбка, он знал, но давшаяся нелегко, боль и радость были смешаны в ней в равных долях. Солана уже ушла, но Шепард все еще держала книгу и зеркальце на коленях, вместе с несколькими исписанными листками бумаги. – Привет, – сказала она, опуская все на кровать рядом с собой. – Тяжелый день? Если бы он не замечал горечи в ее улыбке, или осторожности, которой раньше никогда не было в ее приветствиях, это выглядело так чертовски нормально. Он не мог сказать, боялся ли он этой нормальности, или желал ее. Он был почти уверен, что шкала склонялась в сторону желания. – Тебе полагается спать, – слегка осудил он, подходя к ступенькам. – Я их выплюнула, – сказал она, махнув рукой на прикроватный столик, где лежала пара белых пилюль несколько пожеванного вида. – Сперва спрятала под языком, а потом выплюнула. Гаррус фыркнул, сунув руку в карман и вытащив пару голубых декстро пилюль, держа их так, чтобы Шепард видела. – Ее первой ошибкой было не сделать тебе инъекцию. Второй – не заставить физически тебя их проглотить. – Верно, а ты лучше? – Ее улыбка стала нежной, и она дернула подбородком в сторону его руки. – Ты собираешься проглотить их как хороший маленький турианец? Он вздохнул, опустившись на край дивана и положив таблетки на столик. Он тяжело уставился на них, словно взгляд мог заставить их исчезнуть. Или вызвать у него желание их проглотить. – Думаю, она под ошибочным впечатлением, что я не могу спать. – А правда в том, что ты не хочешь? Он удивленно вскинул взгляд. Она смотрела прямо на него с лицом таким открытым и болезненным, что он вздрогнул. – Она пыталась сделать мне инъекцию, – Объяснила Шепард, рассеянно потерев руку. – Я запаниковала. Ты можешь представить? – Ее смех звучал вовсе не таким веселым. В нем была слабая нотка потрясения. – Я сражалась со Жнецом лицом к лицу. С навороченной лазерной указкой. И теперь, ни с того ни с сего, я боюсь иголок? Дурацких иголок. Из всего возможного. Мурашки пробежали по его позвоночнику, когда он вспомнил почти пустую упаковку шприцов с Имперского и реакцию беспамятной Шепард на попытки Чаквас вколоть ей обезболивающее в медотсеке. Возможно, ничего дурацкого. По крайней мере, в этот раз Чаквас не осталась со сломанным носом и вывихнутым плечом. – Ты думаешь, что это последствие того, что со мной сделали на том корабле, – сказала Шепард. – Да. Я тоже. – Она закинула голову, уставившись сквозь окно на потолке. – Я боюсь, что засну, и когда проснусь, я снова не буду тебя помнить. Или ты… ты скажешь, что я не я, и я не вспомню, почему ты так считаешь. Он тяжело сглотнул. – Я тоже этого боюсь. – И еще я боюсь, что сплю я или нет, являюсь ли я собой или нет, ты всегда будешь смотреть на меня так, как смотришь сейчас. – Шепард, – прошептал он, как мольбу, как молитву. – Я… я не… – Это не твоя вина, – убедила она, хотя ее голос надломился на последнем слоге. Она облизнула пересохшие губы. Она сделала глубокий вздох, который он мог слышать с дивана, и сжала ладонями простыни. – Я серьезно. Т–ты… ты не можешь изменить произошедшего. Я не… я не виню тебя. Ты это знаешь, верно? Я не могу… я не виню тебя. Все это время ее взгляд оставался зафиксирован на звездах. Это неуютно напомнило ему о его сестре, уставившейся на бутылку отвратительного бренди, желая утопить в нем печали, или о том, как весь мир сузился до вида в его прицеле тогда в его укрытии на Омеге, прежде чем появилась Шепард. Он знал, что когда-то Шепард любила звезды; он знал, почему не любила больше. Она не наслаждалась видом; она смотрела в лицо врагу. Даже без навороченной лазерной указки в руках. И ей никто не прикрывал спину. В свою очередь глубоко вздохнув, он сделал несколько шагов, необходимых, чтобы пересечь комнату. Затерявшаяся в своей личной битве, она не заметила его, пока он не присел на край кровати рядом с ней и прикоснулся кончиками пальцев к ее щеке, возвращая ее назад. Она моргнула, наконец оторвав глаза от окна над собой, и резко глотнула ртом воздух, повернув лицо, так что щека оказалась прижата к его ладони. Ее рука взлетела к горлу, а затем дернулась, словно она хотела дотронуться до Гарруса, но снова упала ей на колени. Это было, осознал он, странным перевернутым отражением их финального расставания на Земле, только в этот раз она была сломленной в битве, израненной и слишком рано выдернутой из сражения, которое она так отчаянно не хотела проиграть. У него, находившегося в полубреду от агонии и отрицавшего, что ему вообще надо уходить, по крайней мере, была Тали, сдерживавшая его тогда. Шепард была одна, вновь утопая в безвоздушной пустоте, пытаясь удержать все в маленьких ладошках. И проваливавшаяся, потому что они оба знали, что нельзя удержать того, кто не хочет, чтобы его держали. – О, Шепард, – прошептал он. – Меня удивляет, какой счастливой я была. Раньше. – Она дернула ткань, натянутую на ее коленях, прежде чем в запале продолжить: – Не постоянно, конечно. Не когда я теряла людей, или думала о том, как теряю людей, или осознавала, что неизбежно потеряю еще больше. Не когда, хоть я и шучу об этом сейчас, я сражалась с тем Жнецом лицом к лицу. Не когда я лежала со сломанными ногами в лифте недружелюбно настроенного корабля. Но были моменты, Гаррус, о, были моменты, и они стоили всего остального. Ты был частью большинства из них. Ты подарил мне большинство из них. Хотела бы я… хотела бы я иметь возможность сделать то же самое, знаешь. Для тебя. Сейчас. – Ты хочешь взять меня пострелять по бутылкам на верхушку Президиума? Шепард улыбнулась. – Черт, Вакариан, я бы даже станцевала с тобой снова на публике, если бы имела здоровые ноги. Его ха было лишь мягким выдохом, едва ли смех вовсе, но так как любой смех был в дефиците, то ценился вдвое дороже. – Или я могла бы сказать тебе поспать, – сказала она чуть серьезней. Ее лоб снова был нахмурен; ему хотелось разгладить складку пальцем, хотелось облегчить скорбь, страх и переживания каким-нибудь моментом радости. – От этого тебе, пожалуй, будет больше пользы в долгосрочной перспективе. Я могла бы сказать что-нибудь вроде, мы оба знаем, что тебе нужна ясная голова? У тебя нет права на ошибку? – Ее улыбка стала кривой; он хотел не дать ей стать горькой, но не знал, как. – Я знаю, где ты спишь. Я разбужу тебя, если что-нибудь стрясется? В этот раз он выдал три ха подряд. – Можешь даже занять кровать, – настояла она. – Мои кости уже вполне способны справиться с диваном. – Не волнуйся об этом, – сказал он. – Гаррус. Он сглотнул, не способный сдержать нервного подергивания мандибул. – Здесь полно места. – Ох, – сказала она, моргнув, ее бледные щеки слегка порозовели. – Я… ох. – Разве только ты… Она тихонько покачала головой, но так, чтобы не отстраниться от прикосновения его ладони. – Я только думала, ты… все нормально. Конечно, нормально. Моя огромная кровать – твоя огромная кровать. Можем даже выстроить барьер из подушек, если хочешь. Он был достаточно близко, чтобы услышать, как перехватило ее дыхание, когда он коснулся ее лба своим. Он не закрыл глаз. Как и она. – Шепард, – сказал он, – скажи мне что-нибудь, что правда. – Это ничего не исправляет, – сказала она после мгновения раздумья. – Это… это может быть просто повязка, но перевязать рану все же лучше, чем истекать кровью? – Да, – согласился он. – Звучит верно. – Он сделал еще один глубокий, успокаивающий вдох и признал: – Я… не… я тоже не останавливался. Но я… это… Шепард, я не могу обещать… – Я знаю, – сказала она. – Я понимаю. – Она звучала, словно понимала, и он задумался, не разъяснил ли ей кто-то, наконец, все подробней, чем просто ты не была собой. – Я рада, что ты готов попытаться. Если кто-то в галактике и стоит попыток, то это она. Он мог сомневаться во множестве других вещей, но не в этом. После еще одного долгого момента, он отстранился, но только чтобы передвинуться на другую сторону кровати. Он лег поверх одеяла; она осталась под. Но они лежали друг к другу лицом, и когда он протянул руку, она встретилась с ним на полпути, переплетя свои пальцы с его. Его большой палец медитативно поглаживал тыльную сторону ее ладони. – Спокойной ночи, – прошептала она, но он уже засыпал и не смог даже найти голос, чтобы пожелать ей того же.