A Handful of Dust (Горсть праха)

Она знает, что спит, но это не ее привычный кошмар. Это более старый сон и более новый, деревья, и одиночество, и ощущение, что она загнана в ловушку, замешаны на боли, холоде и тех мертвых вещах, что она хотела бы оставить погребенными. Идет дождь. Здесь часто идет дождь, запах сырости редко исчезает совсем. На Мендуаре дождь всегда радостное событие; здесь он ее только раздражает. Все, что она слышит, это звук капель, ударяющихся о старую листву и влажную землю. Когда она прислушивается, ожидая услышать шепотки призраков, отзывается только ветер. Вместо обычной тропинки, под ногами дорожка из белого гравия, окаймленная по сторонам клумбами, уже прикрытыми на зиму, и хотя здесь туманно из-за дождя, никакие фигуры не вырисовываются в тенях, никакие духи не танцуют за пределами ее досягаемости. Она поеживается. Она идет, беззвучно ступая по камням даже несмотря на тяжелые ботинки; старая привычка. Она может быть призраком, если ей это нужно. Она может быть тенью. Терпеливой и тихой, ее лицо — гладкая маска, в ее сознании прокручиваются пути отхода. Они сразу в ней это разглядели. Они обнаружили это раньше, чем она сама. Где она видела изъян, они видели силу, и они использовали это. Отточили. Сделали это оружием. Сделали ее оружием. В конце пути она обнаруживает свой личный рай, маленький стеклянный домик, он выглядит заброшенным, все растения разрослись без ухода. Здесь никогда не пахнет дождем, только ростом, и жизнью, и дикостью. Она ценит это. Ценила? Прошло уже очень много времени с тех пор, как она в последний раз видела маленький стеклянный дом; сейчас, это место кажется пунктом назначения не худшим, чем любое другое. Она не может повернуть назад, она знает. Она не может вернуться путем, которым пришла. Тем не менее, когда она подходит к порогу, то видит, что она не одна. Изнутри идет приглушенный свет. Кто-то другой зажег запасенные ей свечи, кто-то другой прячется в ее тайном пристанище. Жар внезапной ярости почти заставляет ее забыть о непрерывных охлаждающих каплях дождя, но прежде чем она может распахнуть дверь и прогнать непрошеного гостя, дверь открывается изнутри. Она знает девушку, видела ее в разных зеркалах, в разных снах. Она юна и прелестна (они сразу в ней это разглядели, они обнаружили это раньше, чем она сама, и, о, они хотели использовать это, отточить, сделать это оружием, сделать ее оружием), даже со шрамом, рассекающим ее левую бровь, даже с тенью скорби в ее серо-зеленых глазах. (Были ее глаза всегда так печальны? Были ее губы всегда так хмуро поджаты? Она всегда носила свое разбитое сердце прямо так, у всех на виду? Почему никто не сказал? Почему никто не помог ей?) — Входи, — девушка осматривает ее от макушки до пят, и морщится в выражении полного отвращения. — Ты ненадлежаще одета. Что ж, с этим, я полагаю, ничего не поделаешь; у тебя нет времени переодеваться. Она не собирается ничего говорить, но странно слышать это от девушки; ее однажды белое платье сейчас темно от грязи, а посередине еще сильнее темнеет пятно, что может быть порождено только кровью. Больше ничто не дает такого цвета. Больше никакие пятна не держатся так прочно. Девочка движется медленно, словно испытывает боль, но не осознает, почему. Ее ноги босы и оставляют кровавые следы. Розовая ленточка, сейчас окровавленная, обмотанная вокруг ее ладони, дрожит на легком сквозняке, когда закрывается дверь. — Одета ненадлежаще для чего? Девушка останавливается и посылает ей испепеляющий взгляд. — Для вечеринки, конечно. Уже почти пора. — Я не иду ни на какую вечеринку. И тебе не следует, если тебя заботит, что для тебя будет лучше. Девушка натянуто улыбается, запуская руку в рыжие волосы, что спадают длинными спутанными прядями на ее поясницу. Это знакомый жест, такой знакомый, что это жалит. Она сожмет затем пальцами переносицу и едва заметно помотает головой. Все это означает, что она раздражена. Все это значит, что она не знает, что делать дальше, но она притворяется, что знает, о, она так старательно притворяется. — Конечно, идешь, — говорит она. — У тебя нет выбора. — У меня всегда есть выбор. Девочка смеется, так резко и внезапно, что ей приходится прижать ладонь к боку, чтобы не дать вытечь свежей крови. — Это ты так думаешь, — говорит она. Затем она вздыхает, рассеянно одернув юбку своего наряда. Она хмурится, когда декоративный бриллиант остается в ее пальцах, а затем швыряет его через плечо, где он исчезает в разросшейся зелени. — Прости, что я была так не любезна в прошлый раз. Я была не в себе. Просто остальные… я их не ожидала. Их не должно было быть там. Но в то же время, и тебя не должно было тоже, но вот мы здесь. Она указывает на столик, на котором накрыто на двоих. Чашки из разных наборов стоят по разные стороны от тарелки, заваленной горой промокших печений. Таких же, как делала ее мать. Неохотно, она садится на один из стульев. Как хозяйка, организующая торжество, молодая женщина в окровавленном белом опускается на другой. От чая, когда она его наливает, не идет пар. И он пахнет неправильно, цветами. Запах тяжелый и навязчивый. Розы, может, и гардении. Слишком резкий. У нее дергается нос и она подавляет рвотный позыв. — Ты не чувствуешь этот запах? — спрашивает она. Девушка поднимает бровь и качает головой, поднимая собственную чашку ко рту. Когда она опускает ее, ее губы окрашены кровью. Запах цветов становится все сильнее. — Стой, здесь… здесь что-то… ты не чувствуешь это? — Она сказала передать тебе кое-что, — говорит девушка. — Она хочет, чтобы ты знала, что она просит прощения. Она моргает, застигнутая врасплох сменой темы. — Кто? Прощения за что? — Увидишь. Стены стеклянного домика начинают дребезжать, как от грома, как от землетрясения, как предательский грохот молотильщика, готового выскочить на поверхность. — Тебе нужно уходить отсюда, — говорит она, уже вскочив на ноги и потянувшись к оружию. Но его нет, ее пальцы находят только воздух. — Я говорила, — произносит девочка скорбно. — Ты не одета для вечеринки. Это единственное предупреждение, что она получает, прежде чем стены дома вдребезги разбиваются вовнутрь и осколки стекла оцарапывают ее обнаженные щеки; она поворачивает голову как раз вовремя, чтобы избежать попадания одного из них в глаз. Остальные безвредно отскакивают от ее абляционных пластин. Девушке и близко не так повезло. Ее наряд превращается в лохмотья из шифона в свежих кровоподтеках; стекло отблескивает, когда она поворачивает голову, врезавшееся в ее кожу; ее волосы потемнели до иного оттенка красного. — Уходи! — кричит она на девушку голосом, который всегда заставляет свежих новобранцев подпрыгнуть и побежать. — Беги, беги, беги! Но девушка просто стоит, глядя на нее, кровь стекает по ее обнаженным рукам ручейками, и капает с пальцев, кап-кап-кап, как дождь о омертвелую листву, как слезы, как точки в конце истории. — Я не могу, — говорит она. — Также как и ты. Ты просто еще не знаешь. Ты просто не помнишь. # Шепард проснулась, хватая ртом воздух, вырывая воображаемое стекло, запутавшееся в волосах, когда осознала, что находится в теплой и приятной тяжести рук турианца, обнимавшего ее сзади. — Эй, все хорошо. — Голос Гарруса, низкий и сонный, размеренно бормотал ряд ободряющих слов, пока ее сердце пыталось вырваться из ее груди. Ты просто не помнишь, ты просто не помнишь, ты просто не помнишь. Его ладонь успокаивающе гладила ее спину. — Ты дрожала, — сказал он, словно оправдывая свою близость. Словно это ей тут были нужны оправдания. Все же, его тепло было знакомым, приятным и правильным. Она прижалась к нему, стараясь отогнать задержавшийся запах цветов, дождя и крови. От него пахло приятно; оружием, металлом и чем-то неописуемо гаррусовским. — Плохой сон? — Да, – сказала она. — Достаточно плохой, что думаю, я уже не засну. Если хочешь, спи дальше. Она почувствовала его смешок. Ох, она любила это ощущение. Оно было почти таким же приятным, как его руки и его тепло. — Нет смысла. Уверен, Джокер в любой момент может дать нам предупреждение час-до-прибытия. Повернув голову, она попыталась найти для него улыбку, и по большей части ей это удалось. Гарруса, очевидно, это не убедило. Дрожь его мандибул выдала его беспокойство, и он сказал: — Хочешь об этом поговорить? — Не особенно. — Нужно об этом поговорить? На ее лицо пробралась более искренняя улыбка. — Возможно. Но учитывая, что двигаюсь примерно в таком же темпе, как патока в январе*, то стоит использовать каждую доступную мне минуту, чтобы привести себя в презентабельный вид. Он приподнялся на локте, вторая рука все еще покоилась на ее спине. — Хочешь, чтобы я помог? Она вторила его смешку. — Если я скажу нет, ты спросишь, нужно ли мне это? — Похоже на то. Прецедент уже есть. — Ты предлагаешь потереть мне спинку, Вакариан? Мы же оба знаем, что обычно это заканчивается тем, что время на сборы лишь увеличивается. Шутка — намек — слетела с ее губ так просто, так же, как всегда, так же, как Раньше. И она застыла, ожидая, как он отреагирует, и боясь этой реакции. Они… прошли далеко за последнюю неделю. Больше, чем она надеялась, больше, чем ей казалось возможным в самые пессимистичные моменты, после того как она проснулась и обнаружила, что вселенная повернулась вокруг оси. Но они не достигли стадии шуток-о-длине-рук-и-гибкости, так как еще не вернулись к стадии испытаний-длины-рук-и-гибкости. Это было огромным слоном в очень маленькой комнате, притаившимся там, где она не могла от него сбежать. Не то чтобы ее гибкость функционировала на оптимальном уровне. И доктор наверняка не одобрила бы нагрузки и сделала бы прямые прогнозы о времени восстановления. Гаррус опустил голову, уткнувшись сзади ей в шею. Это был его способ извинения. Это был его способ сказать, что он был не готов. Но это также был жест близости, и утешения, и он был настоящим. Даже это было правильным по-своему. Она села и потянулась к его руке. — Но спасибо за предложение. Эм, посмотрим, как я смогу сама натянуть штаны с несгибающейся спиной. Упершись руками в матрас по бокам от себя, она поднялась. Она знала, что кости уже не сломаны; доктор дала ей отмашку несколько дней назад. Но к последнему рывку на Земле ее травмы с Отважного едва успели забыться. Два серьезных перелома за менее чем полгода сделали свое дело, неважно как много укреплений костей, кожи и мышц запихано в ее тело. У нее еще ныли левое бедро и правое колено, и приходилось передвигаться медленно, чтобы не хромать. И не падать. Физическая терапия утомительна, но необходима. Уже хотя бы через двадцать четыре часа ей нужно было выглядеть так, словно ни в каких терапиях не нуждается. Где бы ее враги ни скрывались, пусть увидят ее сильной. Пусть увидят ее с поднятым подбородком и расправленными плечами, шагающей на ногах, что не должны были зажить еще несколько месяцев. Пусть изумятся. Пусть содрогнутся. Она фыркнула. Или можно остановиться на том, чтобы не упасть. Не упасть будет хорошо. — Все нормально? — Просто прикармливаю собственное высокомерие, — уверившись, что ноги выдержат, она оперлась рукой об аквариум и сделала несколько шагов. Она спала в неудобной позе, и колено ныло сильнее обычного; она надеялась, что горячий душ его немного успокоит. Чертова каюта никогда не казалась такой большой, и она знала, что до конца дня ей еще не раз придется пересечь это расстояние. Гаррус сел и принялся привычно потягивать шею и водить плечами, пытаясь, знала она, избавиться от последствий еще одной ночи, проведенной на странном человеческом матрасе без даже соответствующей турианской подушки. Она остановилась, опираясь рукой о аквариум, и покачала головой. Ей следовало давным-давно найти ему что-нибудь подходящее, еще на Цитадели, где было полно чертовых магазинов, продававших барахло вроде турианских подушек. Но он никогда не жаловался, а у нее в голове всегда вертелись восемь тысяч других проблем, и пока он был занят тем, что следил, чтобы она достаточно — вообще — спала, она ничего не сделала для комфорта его сна. Некоторые вещи, подумала она, некоторые вещи необходимо изменить. Прежде чем она успела извиниться, он озадаченно наклонил голову и спросил: — Шепард? Что за… патока? И почему она медленно движется в… январе? О, высокомерие. Она рассмеялась так сильно и так резко, что Гаррусу пришлось перемахнуть через комнату, чтобы не дать ей грохнуться носом на ступеньки. Она позволила ему дотащить себя до душевой, и поцеловала его в плечо, потому что это была самая высокая точка, до которой она могла достать, не вставая на цыпочки, что ей было бы сделать сложно. Он наклонился, чтобы проще было повторить поцелуй. — Кричи, если понадоблюсь, — его мандибулы разошлись в усмешке. — Я никогда не смогу смотреть адмиралу в глаза, если мне придется сообщить, что коммандер Шепард утонула в душе в мою вахту. Она слегка толкнула его, слабо, чтобы не потревожить едва сросшиеся кости, и скрылась в душевой под звук его смеха.