A Handful of Dust (Горсть праха)

Когда Гаррус пошел к бару, Шепард сделала настолько глубокий и успокаивающий вздох, насколько позволил навязанный Касуми корсет. Время представления. Черт, а когда у нее было время без представлений? С текущей выгодной позиции она могла видеть несколько знакомых лиц, мелькающих в толпе, и знала, что на каждого, кого она замечала, приходилось еще несколько, затаившихся в тишине. Все равно она чувствовала себя открытой, уязвимой. Никакое прикрытие в мире не поможет, если ассасин уже взял ее на прицел. Не то чтобы она ожидала здесь, сейчас такой явной атаки, но однажды снайпер – всегда снайпер. Она слишком привыкла быть по другую сторону прицела. От старых привычек тяжело избавиться. Как и от старых сомнений. Тогда, когда Шепард было шестнадцать, и она искала кого-нибудь, кто спасет ее от кошмара, в который превратилась ее жизнь, Мойра Каллахан казалась даром небес со всей ее добротой, подарками и поместьем, оцепленным телохранителями и оборудованным лучшей охранной системой, которую можно было купить за кредиты. Она думала – глупо, пожалуй – что там ей не будет причинен никакой вред: ни внезапных ночных атак, ни вздувающейся желтой краски, ни огня, ни крови. В конечном итоге атака оказалась намного коварней. Она подкралась под прикрытием дружелюбия, великодушия. Она подавалась как протянутая рука помощи. Это был для Шепард первый урок того, как опасно довериться не тому человеку. Своего рода убийство наивности. Все, что Шепард когда-либо выучивала, имело цену. Урок, преподанный Мойрой, был тонким, но не менее жестким. Мойре нужна была кукла, чтобы ее наряжать, двигать и использовать в своих играх. Ожидалось, что она будет послушна, будет улыбаться и докладывать обо всем, что услышала. Будучи шестнадцатилетней и печальной, Шепард позволяла все это. Она не знала других вариантов. Сейчас знала. Изогнув губы в острой, как кинжал, улыбке, Шепард развернулась назад к Мойре как раз вовремя, чтобы уловить легкое отвращение в линии губ женщины. Оно исчезло почти мгновенно, сменившись той же нечитаемой маской любезности, которую Мойра так хорошо носила. Улыбка Шепард стала резче, смертоносней. — Не одобряешь мой выбор возлюбленных? - спросила Шепард весело, и в ее тоне звучала доля яда. Мойра дернулась на слове возлюбленный, как не отреагировала бы на парня, а Шепард добавила мысленный итог к счету, который вела. Шепард один, Каллахан ноль. — Признаю, он не потный, баснословно богатый коротышка, но он меня любит, — Шепард сузила глаза, улыбка, которую она использовала как оружие, не сходила с ее губ. — И он верный. А в пользу этого можно кое-что сказать. Уловка была лишь отчасти успешной. Вместо того чтобы дрогнуть, маска Мойры лишь укрепилась. Ни капли цвета не нарушало холодности мраморных щек, хотя ее глаза горели. Если бы взглядом можно было убивать. Ну что ж. Я тоже знаю этот трюк. — Твои отклонения едва ли меня касаются, — ответила Мойра тем тоном, каким могла упомянуть о смене погоды или отметить изменение моды на фасоны платьев в этом сезоне. — Хотя, полагаю, это означает, что бедному Ники придется испытать твой жестокий отказ. — Разрушенные надежды твоего сына не имеют ко мне абсолютно никакого отношения, — сказала Шепард. — Не думаю, что подобные мысли когда-либо пришли бы в его голову, если бы кто-то их туда не вложил, — она легко взмахнула рукой, словно подчеркивая свои слова, но добавила в конце небольшой резкий жест. Мойра, похоже, не заметила. Шепард не нужно было поворачиваться, чтобы знать, что Гаррус уловил сообщение. Держи позицию. — Говоря об идеях, что ты вложила, Альянс? Серьезно? Разве не предполагалось, что он пойдет в юриспруденцию, в политику? Проведет жизнь в роли законченной пешки? Губы Мойры сжались, выдавая намек на ее истинный возраст в тонких линиях, что возникли вокруг ее губ. Гусиные лапки, что должны были бы отмечать уголки ее глаз, были убраны врачами; ровная, как бумага кожа там даже не сморщивалась. — Николас избрал Альянс сам. После твоих подвигов на Элизиуме. Очевидно, он был… вдохновлен, — она произнесла последнее слово так, словно оно жгло ей язык. — Что ты знала бы, если бы читала хоть какие-то из наших сообщений. Полагаю, он достаточно хорошо справился, учитывая все обстоятельства. — В смысле, он офицер в штате адмирала Хакета и все еще достаточно верен, чтобы подкармливать твою разведку. Он вообще сознает, что это делает? Или ты окрасила это красивыми словами и лучшими намерениями? Он считает себя героем? Мойра равнодушно пожала изящным плечом, и Шепард выкинула руку. Для любого стороннего наблюдателя это должно было выглядеть, словно она просто потянулась к локтю Мойры, чтобы провести ее через толчею. Тем не менее, ее захват был крепким, и лишь непомерные запасы самообладания Мойры не дали ей скривиться от боли. У нее, наверное, завтра останутся синяки в виде пальцев; Шепард было плевать. Синяки заживают. Последствия предательства идут намного, намного глубже. — Звание первого лейтенанта после десяти лет службы — едва ли головокружительный взлет. Я видела его послужной список. Он, с какой стороны ни посмотри, непримечателен. Определенно ничего, чтобы порекомендовать его на назначение к адмиралу флота, даже с учетом всей послевоенной разрухи в цепи командования. Полагаю, ты сделала кого-то из администрации очень богатым. Честно, я даже представить не могу, сколько это тебе стоило. — Паранойя ужасно… - Дай угадаю, - перебила Шепард резко и приторно сладко, таща Мойру через толпу. Каждый, кто совершал ошибку встретиться с ней взглядом спешно отходил с их пути. Она с вожделением думала о своей тактической маскировке; она бы использовала ее, если бы та могла укрыть их обеих. Открыта. Так открыта. — Неблаговидна. Когда Шепард наконец остановилась, Мойра попыталась выдернуть локоть; Шепард даже не пришлось сильнее сжимать хватку, чтобы держать женщину близко к себе. Словно компаньонки, обменивающиеся секретами. Мысль была настолько нелепой, что она едва не рассмеялась. Этот уголок был тише, свободнее от народа, с лучшим обзором и стеной за спиной. Дальше от давки и горячих тел, навязчивого запаха смешения сотни разных парфюмов и какофонии болтовни, болтовни, болтовни. Часть ее дискомфорта отступила, хотя головная боль стойко оставалась на месте. Это укрытие едва ли было оптимальным, но все же лучше, чем стоять посреди зала, будучи открытой со всех сторон. Гаррус все еще стоял у бара, но линия его плеч и наклон головы говорили, что ему не нравились ее задержка и смена позиции. — Паранойя, — ответила Мойра едко, — это признак слабости. Нисходящий путь к безумию. Или постоянному поселению в какой-нибудь бункер. — При моей работе паранойя спасает жизнь лучше, чем навороченное оружие или кинетические щиты, — Шепард улыбкой, говорящей не шагом ближе, отогнала очередного праздного доброжелателя и затем послала Гаррусу еще один сигнал держи позицию. Вега находился в пятнадцати метрах от нее, охранял Хакета. Он кивнул ей и вопросительно вскинул бровь. Она покачала головой. Сам Хакет общался с примархом; Шепард могла лишь надеяться, что они будут способны вести себя хорошо, пока она занята. — Сколько ты собираешься продолжать эту игру? Потому что мне уже начинают надоедать обоюдоострые светские беседы и мои отточенные инстинкты кричат, что тебе от меня что-то нужно, или тебя бы здесь не было. Что именно? — Я не имею ни малейшего представления, о чем ты… Шепард покачала головой. Завитые пряди, обрамлявшие ее лицо неуместно качнулись. Насколько эффективнее был бы пистолет, прижатый к этому неприкосновенному лицу. — Правду, Мойра. — Она сжала пальцы чуть сильнее, наманикюренные ногти впились в кожу, что платье Мойры оставляло открытой. Она знала три способа вывернуть женщине руку даже не вспотев. Приложив чуть большее усилие, она могла сломать руку и вывихнуть из сустава плечо. Головная боль пульсировала за глазами. Хочешь неблаговидно? Будет тебе неблаговидно. Просто выдай мне хорошую ложь и увидишь, как я заставлю тебя за это заплатить. Бледные красные пятна выступили на щеках женщины. — Ладно. Я хотела извиниться. Мгновенно забыв о холодной любезности, Шепард выдала резкий, короткий смешок. Я сказала хорошую ложь. Пара женщин захихикала, прикрыв рты ладошками; Шепард задумалась, были ли они наняты Мойрой или Касуми. — Не может быть, чтобы ты всерьез ожидала, что я в это поверю. Чего ты хочешь на самом деле? И, раз уж на то пошло, на кого ты работаешь? Мойра снисходительно улыбнулась. Шепард заметила натянутость. В ее четких словах недоставало некоей прежней уверенности. Шепард не осмелилась верить этому. Притворство в слабости было старой уловкой. В конце концов, животные, загнанные в угол, сражаются сильней. — Дорогая, я филантроп. Я блюду интересы угнетенных. — Чушь, — прошипела Шепард. — Мойра Каллахан блюдет интересы Мойры Каллахан. Я знаю, как это работает. Кто в этот раз наполняет твой кошелек? Кто задолжал тебе услуги? За чьи услуги ты возвращаешь долги? — Ты, — сказала Мойра холодно, слишком холодно, чтобы это было неискренне, — не имеешь ни малейшего представления, какого спящего гиганта вот-вот разбудишь. Дорогая. — И я не напуганная маленькая девочка, которую ты два года держала завернутой в белую оберточную бумагу и страх. Больше нет. Мойра наклонила голову, оценивающе, ее бровь слегка приподнялась, словно в удивлении. Или, может, отвращении. По ее лицу, перенесшему множество возвращающих юность операций, сложно было понять разницу. — Да, без сомнения, ты не она. Она была достаточно умна, чтобы не лезть, куда не следует. Или, по крайней мере, она бы придержала язык, пока не оценит силу врага. — Тут тень страха — очевидного, несмотря на его мимолетность — скользнула по ее лицу. — Ты играешь с огнем. — А ты путаешься в метафорах. Это должно меня пугать? Я сражалась с Сареном, коллекционерами, Жнецами… — Действительно? – спросила Мойра многозначительно. Одно слово, обладавшее силой пули, выпущенной тем самым воображаемым невидимым снайпером, клинок рапиры изогнулся, нанеся точный финальный укол в незащищенное сердце. Вместо того, чтобы отпустить руку Мойры, Шепард лишь сжала сильнее, жалея, что ее ладонь держала не лживое горло женщины. Сломать руку, вывихнуть плечо, свернуть шею. Работа одной минуты. Кровь билась у Шепард в ушах, искажая звуки вокруг, словно она находилась под водой. Тонула. Мойра подняла голову и сказала, чуть повысив голос: — Ты причиняешь мне боль. — Это меньшее, что я с тобой сделаю, — низко рыкнула Шепард. Действительно? Действительно? Стоявшие рядом женщины уже не хихикали. Одна наблюдала за развернувшейся сценой с широко распахнутыми глазами, вторая, от беспокойства залившаяся краской, отвела взгляд, когда Шепард посмотрела на нее. Шепард отвернулась, постаралась укротить свои эмоции, но по большей части безуспешно. Ты не была собой. Это и не ты. Она сделала глубокий вдох. Выдохнула. Гаррус снова выпрямился, его пристальный взгляд пронзал ее даже с другого конца зала. Держи позицию. Держи позицию. — Чего ты не договариваешь? Что ты знаешь? — Ты причиняешь мне боль, — повторила Мойра чуть громче. — Я позову охрану. Вот увидишь. — Я спектр Совета, — ответила Шепард. — Я выше чертовой охраны. Отвечай на вопросы. Сломать руку, вывихнуть плечо, свернуть шею. Уйти прочь. Это не ты. То, что на мгновение на лице Мойры отразилось отвращение, говорило о силе ее эмоций. — С чего бы мне это делать? Я ничего тебе не должна, неблагодарная девчонка. Это ты должна мне. Где бы ты была без нас? В приюте? В сточной канаве? В могиле? И чем ты нам отплатила? Плевком на наши планы. Отдалением. Молчанием. — У тебя весьма исковерканное определение слова наши, — резко ответила Шепард. — Эта женщина беспокоит Вас…? — Они обе несколько опешили, когда голос охранника Альянса — не Веги или кого-либо, с кем она служила — раздался рядом с ними. Шепард прикусила изнутри щеку, но не отпустила руки Мойры. Еще нет. Не сейчас. Не когда ответы были так близко, что она практически могла чувствовать их на языке. Вот только хочешь ли ты их знать? Спросил жестокий голосок. Мойры. Брукс. Ее собственный, может, или ее клона. Она не могла сказать точно. Может, всех их сразу. Это не имело значения. Головная боль пульсировала в одном ритме с сердцебиением. Что если эти ответы содержат то, чего ты не хочешь услышать? — Да, — начала Мойра, но была прервана солдатом Альянса, проигнорировавшим ее и повторившим: — Эта женщина беспокоит Вас, коммандер Шепард? — Все нормально, лейтенант, — ответила Шепард спокойно. — Разногласия во мнениях. — Так точно, мэм. Я, эм, не буду тогда мешать вашему разговору. Шепард коротко кивнула и отпустила руку Мойры. Соблазн сломать ее не исчез, так что она вцепилась пальцами в собственную юбку и крепко держала. Слишком гладкая, лишенная волос кожа Мойры была изуродована розовыми отметками пальцев, уже начавшими синеть, и тонкими полумесяцами от ногтей. Еще нет. Не сейчас. Это и не ты. Так кто тогда? — Тебе не следует быть здесь, — сказала Мойра. У Шепард внутри похолодело, и она едва не схватила женщину снова. — Что? — Тебя не должно быть здесь, — сказала Мойра, отступая на шаг. — Ты не одна из нас. Цепляйся за то, что знаешь, дорогая. Шепард едва не подскочила — рука, плечо, шея — прежде чем поняла, что теплым солидным весом, подобравшимся к ней за спину, был Гаррус. Его рука зависла над ее поясницей, не прикасаясь. — Шепард, — сказал он. Только это. Просто Шепард. Это значило Шепард, все нормально? Шепард, нам следует уйти? Шепард, что, черт возьми, происходит? Она не знала, как ответить на любой из этих вопросов. Мойра все еще за ней наблюдала. Голова. Голова ее убивала. С каждым вдохом обонятельные рецепторы добавляли к уже существующей головной боли. Она подняла руку и потерла нос. Чихнула. Ей пять лет. Ее мама пахнет землей, печеньями и розами. Ты хорошо потрудилась, дитя. — Господи, Гаррус, — сказала она, когда комната тревожно поплыла перед глазами вместе с морем смазанных лиц. Почувствовав дрожь, она потерла руки от плеч до локтей. Жест не принес утешения, кожа ее ладоней была так чувствительна, что задев даже едва выдающуюся вышивку платья, заныла. Ей шестнадцать лет. Она сжимает отвертку и вдыхает запах крови и ослабевший аромат роз. Тебя не должно быть здесь. Она сглотнула, но во рту было сухо. Слишком сухо. Ее пальцы дрогнули, чтобы прижаться к грудной клетке над сердцем, прощупать слишком частый пульс на шее, вспышка боли расцветала словно рана за ее глазами. Розы. Навязчивый и слишком резкий аромат роз, переплетенный с чем-то еще, чем-то темным, чем-то, что склонялось вплотную к ее уху и шептало слушай, слушай, слушай. Ей восемнадцать лет. Ее платье белое. Весь мир пахнет гардениями и розами. Что я должна сделать? Гаррус обнял ее рукой, повернувшись так, чтобы оградить ее своим телом от глаз, улыбок, лиц. Его рот двигался, но она не могла его расслышать. Слушай, слушай, слушай. — Этот запах, — прошептала она, задыхаясь. — Что это за запах? Она не может дышать. Она не может дышать. Прости, Шепард.