A Handful of Dust (Горсть праха)

Ей тридцать три года. Что-то должно случиться (Что?). Они (кто?) планировали это не один месяц (когда?). Ей просто надо вспомнить (как?). Ей просто надо вспомнить, что (зачем? зачем? зачем?). Она знает, что ненадлежаще одета и что у нее нет времени переодеваться, но вместо легендарного разочарования, на лице ее приемной матери не мелькает даже намека на неодобрение. Нет. Это предвкушение. Возможно, сейчас время танцевать с друзьями ее приемного отца. Только важные люди приглашаются на вечеринки, организуемые ее приемными родителями. (Но это не их вечеринка, нет? Разве, она не ее? Не может ли она…) Она готовит себя, крепится. Она сможет это сделать. Сперва турианец, тот, со сложными белыми метками. Покрытый шрамами седовласый мужчина с добрыми глазами. Большой кроган с огромным горбом и лицом, испещренным шрамами. (Так много шрамов. Все они покрыты шрамами, все они напуганы, все они сломлены.) Она должна потанцевать с ними всеми. Это от нее ожидается. Так ей велели. (Что я должна сделать?) Она всегда хорошо следовала приказам. Прежде, чем она успевает двинуться, турианец вступает между ней и ее приемной матерью. Другой турианец, не тот важный, с которым она должна танцевать. Синий цвет на его лице такой же, как синий ее платья, и на мгновение ей кажется, что она знает его имя, на мгновение она почти находит слова — пусть это прекратится, пусть это закончится, пожалуйста, не заставляй меня возвращаться обратно, я не знаю, что реально, когда я там… Но когда она делает вдох (она не может дышать), готовясь заговорить, слова вновь растворяются как дым, как призраки, как шепотки мертвых, оставляя лишь холод, розы, дождь — сейчас идет дождь? Здесь так часто идет дождь, всегда идет дождь, дождик льет, ливень льет — и другие слова, те, что принадлежат не ей. Приказы. Теперь она вспоминает. Она вспоминает, что должна сделать. (Тебя не должно быть здесь.) Слушай, слушай, слушай. (Ты должна идти. Беги, беги, беги!) Сломать, вывихнуть, свернуть. Иной вид танца. Она оружие. Направь ее и спусти курок. Миссия всегда прежде всего, а турианец с синими метками стоит на ее пути. Ее приемная мать улыбается. # — Что ты с ней сделала? — Мы просто разговаривали. Она вела себя… нестабильно. И затем это. — Чушь. Шепард? Шепард. Слушай меня. Слушай. Я не знаю, что, черт возьми, происходит, но… — Возможно она… не в себе. — Возможно, я сначала прикончу тебя, а потом уже буду задавать вопросы. Что, черт возьми, ты с ней сделала? # Ей тридцать три года. (Или тридцать один? Годы, когда она была мертва, считаются? Нет, не думай об этом. Не думай о мясе и трубках. Не думай о звездах, вечном падении и холоде. Не думай о…) Убивать турианцев сложно. Она знает, как это сделать. Она знает как минимум полдюжины способов убить представителя любой расы, каждой расы. С оружием это проще. Она тянется к пистолету на бедре, к винтовке, что носит за спиной, но руки натыкаются на пустоту. Неважно. Она сама оружие. Направь ее и спусти курок. Одна цель, две. Три. Сломать, вывихнуть, свернуть. Она этому училась. Ее этому учили. «Ты хорошо поражаешь мишени», — сказал ей однажды инструктор. (Где? Когда?) Она не могла вспомнить его имя, но помнила, как горда была, когда он заметил ее, оценил ее. Одобрение тогда казалось таким важным. (Ты хорошо потрудилась, дитя.) — «Но сможешь ли ты смотреть сквозь прицел прямо человеку в глаза и все равно спустить курок?» Она могла. Не с легкостью. Она носит с собой вес всех тех глаз. Они глядят на нее из-за деревьев. Они шепчут, когда она спит. (Боже. Кажется, прошла вечность с тех пор, как я просто садился.) Голубые глаза смотрят на нее, такие внимательные, такие пронзительные. Она не может сбежать от них. Он не ее цель, но от его пристальности ей становится некомфортно. Он видит слишком много. Его рот двигается. Его мандибулы разлетаются. Это первый шаг, она знает, схватить мандибулы, потянуть назад, скрутить, сломать. Пока он выведен из равновесия из-за сломанных мандибул, она нацелится на шпоры. Шпоры — слабое место; их повреждение несет почти невыносимую боль. У него они незащищены. Если она схватит его за ворот и опустит ногу со всей силой на одну из них, то сможет ее вывихнуть. Сперва правую, затем левую. Будет непросто свернуть ему шею, но она всегда была сильней, чем казалось с виду. Никто никогда не замечает ее приближения. Она может быть призраком, если ей это нужно. Она может быть тенью. Благодаря этому она выживала до сих пор. Сломать, вывихнуть, свернуть. Уйти прочь. Найти ее цель. Одну, вторую, третью. (Нет. Не его.) Он ничто. (Не его.) Это приказ, солдат! (У твоего парня есть для тебя приказ. У твоего парня…) У нее есть имя. Этот турианец произносит его. Снова и снова. Это неправильно. Она оружие. Просто оружие. Оружие не называют по именам. Его используют. Используют и отбрасывают. Она знает, как убить его. Сломать, вывихнуть, свернуть. (Не. Его.) Она не может дышать. (Пусть это прекратится, пусть это закончится, пожалуйста, не заставляй меня возвращаться обратно, я не знаю, что реально, когда я там.) Оружие также и не дышит. Каждый мускул кричит, каждый нерв в огне. Каждая клетка ее тела говорит СЛОМАТЬ, ВЫВИХНУТЬ, СВЕРНУТЬ. Ее руки ноют от нужды действовать. Сперва турианец с белыми метками. Затем старик со шрамами. Большой кроган. Кроган убьет ее, но к тому моменту это не будет иметь значения. Ее работа будет выполнена. Миссия завершена. Миссия. Миссия всегда прежде всего. Она знает, что должна сделать. # — Что за ***ня здесь творится? Что с ней, ***дь, нет так? ***дь, Шепард, тебе лучше сейчас не выкидывать эту хрень про троянского коня, подарок от Грикос. — Подарок от… черт тебя подери, Шепард. Поэтому она приставила тебя смотреть за ней? — Нет, ***дь, мне просто нравилось смотреть, как вы двое строите друг другу глазки. Я думала… ***дь. Я думала, с ней все будет в порядке. — Все в порядке. Она в порядке. — Нет, на самом деле нет. — И ты катись на**р, леди. Эй, кто эта высокомерная сука с е**ным стремлением к смерти? # Ей тридцать три года. (Или три? Ее тогда переделали. Собрали ее по кусочкам, что держались вместе на кибернетике и надежде. Мясо и трубки. Насколько она вообще настоящая? Как долго она была жива? Как долго она была мертва? Она не хочет вспоминать о том, как смотрела, как ее собственное лицо падает, падает прочь, падает вниз, но она видит это, видит постоянно. У нее в глазах была ненависть, у женщины, что выглядела как она, но не была ей, не была. Может, были и слезы. Те глаза тоже преследуют ее. Тот голос шепчет. Ей было три. Ей было три, и она никогда не была счастлива, никогда не была в безопасности, ни разу. И затем она умерла, и никто не потрудился вернуть ее назад. Она не стоила усилий.) Дождик льет. Ливень льет. Пора. Храпит в кровати старичок. Турианец. Человек. Кроган. Он с кровати упал, и затылком — бам! Что я должна сделать? Убить. Убить турианца. Убить адмирала. Убить крогана. Умереть в процессе. И с рассветом он уже не встает. # — Эй, Шеп, мы — ладно, я — такими трудами все это устраивала не для того, чтобы ты все время подпирала стенку и… — Не сейчас. — Что происхо… — Ни единой е**ной зацепки. Кроме, может, этой блондинистой сучки, которая отказывается говорить. — Ничего не изменится. — Скажи это моей биотике, леди. А лучше, скажи это стене, когда моя биотика тебя в нее впечатает. # Ей тридцать три года. Ей тридцать один; ей три. Она одновременно в двух местах, может больше. По идее невозможно, но она всегда совершает невозможное, разве не так? Не так? На ней синее платье. Оно еще не испачкано в крови, но скоро будет. Выйдет не так плохо, как на белом; по крайней мере, турианская кровь синяя. Будет едва ли заметно. Будет вовсе незаметно. Она оружие. (Жертва.) Женщина выходит из-за спины ее приемной матери. Она взрослая, но носит ажурное детское белое платье, туфельки Мэри Джейн, гольфы до колен. Один высоко подтянут, другой спущен до щиколотки. Волосы должна подвязывать розовая ленточка, но ее нет; пряди лежат мягким темным пологом вокруг ее лица. Это не прячет ее выражения. Она хмурится. Не разочарованно, просто грустно. Так, так грустно. Она смотрит вниз на свою ладонь, ожидая увидеть недостающую розовую ленточку обернутой вокруг нее, но рука пуста. — Уже пора? Женщина улыбается. Так грустно. Даже грустнее, чем хмурится. — Не знаю, Шкипер. Ты мне скажи. Ты уже закончила? Она качает головой, не уверенная, отвечает ли этим нет или отмахивается от вопроса. — Хочешь, чтобы я тебя подтолкнула? Снова она качает головой, но не может сказать, почему, не может сказать, что это значит. — У тебя из носа идет кровь, Шкипер. Она поеживается. — Ты должна идти. Ты не можешь мне помочь. — Шкип… Медленно, так медленно, она наклоняет голову и шепчет: — Скажи мне что-нибудь, что правда. Турианец вздрагивает. Она чувствует это. Словно она уже его сломала. Может, так оно и есть. Ты оружие. (Что я должна сделать?) Скажи мне что-нибудь, что правда. Ты миротворец. (Ты хорошо потрудилась, дитя.) Скажи мне что-нибудь, что правда. Они хорошо тебя обработали, не так ли? (Тебя не должно быть здесь.) Слушай, слушай, слушай. — Миссия прежде всего. Миссия всегда прежде всего. Когда она поднимает взгляд, женщины в платье маленькой девочки уже нет. Она одна. Пора идти домой. (Ее родители будут так волноваться. Они рассердятся и, скорее всего, испугаются, и у нее большие, большие неприятности.) Ее рука поднимается, медленно. Слишком медленно; он поймет, что она делает, если она не будет двигаться быстро; он слишком хорошо ее знает; он знает ее лучше, чем кто-либо; нет никого в галактике… Она тянется к его мандибуле. Он отвлечен, его слишком пронзительный взгляд наконец обращен не к ней, а за его плечо, туда, где стояла женщина в ажурном белом платье. Появляется другая женщина, почти такая же призрачная, как и первая. Она выглядит совершенно неправильно: слишком худая, некогда длинные волосы сострижены, бледная кожа покрыта синяками. Но глаза те же. Они тоже голубые. И тоже пронзительные. — Стой, — говорит женщина. Приказывает. Она останавливается, ее руки застывают на полпути к мандибулам турианца. Она хорошо следует приказам. — Прости, Шепард. Простить за что? — Все должно было быть не так. Как и всегда. Женщина поднимает руку, ее пальцы формируют пистолет, большой палец выставлен вверх, два пальца направлены вперед, два согнуты. Она вскидывает его. Производит выстрел. Мир погружается во тьму так внезапно, словно кто-то дернул выключатель, она думает все любопытственнее и любопытственнее, и ей хочется рассмеяться. Или ей хочется заплакать. Взамен, она просто падает. # Шепард рухнула. Не красиво, как в видео. Не изящно. Она упала так, словно кто-то резко и неожиданно ударил ее сзади под колени, и если бы Гаррус не потянулся отчаянно, чтобы остановить ее падение, он знал, она развалилась бы на полу с раскинутыми руками, словно бесполезная марионетка, которой обрезали нити. Он поймал ее, прежде чем ее голова ударилась о землю, прежде чем она разбила нос или подбородок или вынужденно прокусила язык. Она не шевельнулась. Не очнулась. Казалось, она едва ли дышала. Крепко прижимая ее, закрывая своим телом, он развернулся, все еще упираясь в пол одним коленом. Все действие заняло какие-то минуты, какие-то мгновения. Люди вокруг них все еще смеялись, пили, танцевали, не обратив внимания на произошедшее. Он хотел сбежать, прежде чем кто-нибудь заметит, прежде чем неизбежная рябь ужаса и вопросов что случилось, пройдет по толпе. Джек держала Мойру за локоть, вокруг ее пальцев образовалось легкое потрескивающее голубое сияние. Касуми стояла по другую сторону от Каллахан, подняв омни-тул. Гаррус, впрочем, смотрел только на новопришедших. Лиару он узнал сразу, конечно. Другая, незнакомка — незнакомка? — была человеком, болезненно худощавой, неровные пучки темных волос торчали под странными углами. Ее кожа была такой бледной, что он мог видеть каждую вену так же четко, как реки, отмеченные на карте местности, синяки вокруг ее голубых глаз были не просто метками изнеможения. Тени усталости, не важно насколько глубокой, не наливаются желтым по краям. Он узнал характер ярости — холодной, расчетливой, уже прикидывающей идеальную месть — раньше, чем узнал саму женщину. — Миранда, — сказал он. Тяжело опираясь на плечо Лиары, Миранда коротко кивнула в приветствии. Она не улыбнулась при виде его, хотя небольшая тень облегчения смягчила строгие линии и острые углы ее слишком резких черт. — Хорошо, — сказала она неуместно. Боль лишила ее голос мелодичности, сделав его грубым, шероховатым и почти таким же неузнаваемым, как ее побитая, сломанная наружность. — Я беспокоилась, что это может не сработать. Поведение Мойры изменилось, неистовство и страх боролись за главенство на ее лице. Он видел, как она подалась вперед, резко дернув локоть из захвата Джек. — Нет, — рыкнула она с внезапной дикостью, не имевшей ничего общего с холодностью и собранностью, что была до этого. — Вы не отнимете того, что принадлежит мне. — С занятыми Шепард руками Гаррус не мог помешать Мойре двигаться, атаковать, но Джек опередила его, тусклое голубое сияние мгновенно ярко вспыхнуло. Мойра дернулась и застыла, ее ноздри раздувались, ее глаза были широкими и дикими. — Какого **ра ты ту делаешь? — потребовала Джек. — И какого **ра с тобой произошло? Миранда сглотнула, готовясь заговорить, но за нее ответила Лиара, понизив голос с невозмутимым выражением лица. — Это… запутанная история. Из тех, что лучше рассказывать в более приватном пространстве. Где меньше слушающих ушей и смотрящих глаз. Гаррус с тяжестью Шепард в руках не мог ждать ответов, но он знал, что Лиара была права. — Забери Каллахан, — сказал он Джек. — Следи, чтобы вела себя тихо. Касуми, ты постарайся исключить за нами хвост. У вас есть транспорт? Лиара кивнула. Миранда, кажется, хотела сказать больше, но пошатнулась на неверных ногах, ее бледность приобрела еще более болезненный зеленый оттенок. — Прости, Гаррус, - сказала Миранда. — Это было единственным, что я смогла придумать. Единственным. Он встал, поднимая с собой Шепард, ее обмякшее тело облокачивалось о его, словно она просто устала или слишком много выпила. — Не здесь, — сказал он, хотя требовалась вся до последней капли сила воли, чтобы не потребовать ответа что, Миранда, что ты сделала? Ее взгляд был таким загнанным, когда она произносила слова, что он не мог поверить, что ответ, который она даст, будет тем, что он хотел бы услышать.