A Handful of Dust (Горсть праха)

Ей тридцать три года. Ей тридцать один; ей три. Или, возможно, ей двадцать девять, потому что она обнаруживает себя в знакомом, тускло освещенном трюме SR-1. Она делает глубокий вдох, почему-то ожидая почувствовать запах роз, но комната пахнет лишь машинной смазкой и оружейным маслом, вперемешку застарелым потом. Всего на мгновение она позволяет себе поверить, что годы, которые она помнит, это всего лишь сон, кошмар, наполненный мятежными спектрами, мятежными ИИ и разумными кораблями, стремящимися уничтожить органическую жизнь. Она позволила себе поверить, что обернется и увидит капитана Андерсона, прислонившегося к стене, уже формирующего улыбающимися губами вопрос, нравится ли ей корабль. Но не Андерсон — призрак, который преследует ее здесь. Она знает это. Она знает это еще до того, как делает один, два, три шага вперед и видит Эшли, облокотившуюся о свою станцию, руки скрещены на груди, волосы стянуты в привычный пучок, пистолет на бедре и небольшим арсеналом за спиной. Она больше не носит выходное воскресное платье, туфельки Мэри Джейн и несимметричные гольфы. Взамен на ней старая броня Феникс, розово-белая, которой красноватое освещение трюма придает кровавый отблеск. Шлем лежит рядом с ней на стойке, его лицевая пластина треснута. Шепард присматривается ближе и тут же жалеет об этом; трещины покрыты темной жидкостью, что может быть только кровью. В удивлении она вновь переводит взгляд на Эшли и видит рану, крайне маленькую дырку прямо в центре ее лба. Кровь вытекает из нее медленно, стекает ручейками по суровому лицу сержанта. Эш, похоже, этого не замечает. Ее темные глаза следят за Шепард, внимательно, осторожно, словно она не уверена, какой прием ее ждет. Эта неуверенность, осмотрительность заставляет Шепард остановить шаг, и глубокая тревога скручивает ее внутренности. — Что произошло? — спрашивает Шепард. Когда она пытается вспомнить, то видит деревья, слышит шепотки и прикладывает руку к боку, ожидая, что она окрасится кровью так же, как лицо Эш. Но ее ладонь возвращается чистой, ткань под ней суха. Она смотрит вниз на себя и хмурится. Вместо брони или формы на ней вышитое золотом синее платье. Она не узнает его, хотя знает, что должна. — Просто ушиб, — говорит Эшли. Она не дает Шепард заспорить, расцепив руки и указав ладонью в ее сторону. — Я тебе уже говорила. Твой нос. Конечно же, когда Шепард касается пальцами мягкой кожи своих губ, они возвращаются окрашенными кровью. Тогда она чувствует знакомый металлический привкус, и удивляется, почему не заметила его раньше. Она прочищает горло, но привкус остается, болезненный и горький. Опустив руку, она прячет ладонь в юбке, словно спрятав ее, сможет заставить кровь исчезнуть. Об этом, тоже, она должна помнить. Она знает это. Она уже это видела. Но пытаясь искать в памяти, она испытывает лишь любопытное ощущение погружения, опускания на дно, и это кажется бессмысленным. Эшли наблюдает с пристальностью снайпера. Шепард медленно разворачивается вокруг своей оси, видит шкафчики, которые, она знает, должны быть пусты, как и весь трюм, как пустая оружейная станция. Взгляд Эшли жжет ей сзади шею. — Где все? — Все? Шепард останавливается, внезапно понимая, что имеет в виду не Рекса, или Гарруса, или интенданта Альянса, и разворачивается назад к Эшли. Она вновь прочищает горло. Вкус крови становится только сильнее. Ее пересохшие губы трескаются, когда она разлепляет их, чтобы заговорить. — Маленькая девочка. Подросток. И… та, в белом платье. Эшли кивает, проведя ладонью назад по волосам, хотя в прическе и так не было петухов, которые нужно было бы разгладить. Струйка крови следует вниз по ее лицу, гипнотизируя, почти черная в приглушенном свете. — Тут только ты, Шкипер. Ты это знаешь. — Только я, — Шепард делает паузу. — И ты. Эшли роняет руку, ее глаза, за раной, что отмечает лоб, огромны и разрывают сердце. Она машет рукой в сторону Мако. — Что скажешь? Шепард следует взглядом за жестом, и, невероятно, в центре трюма на квадратном возвышении установлен покерный стол с перестроенной SR-2 (значит, те годы не кошмар; не сон), фишки и карты на двоих уже на месте. — Не знала, что ты играешь, сержант. Эшли впервые улыбается. От усмешки корка подсохшей крови трескается на ее щеках, но тут же вытекает новый поток. Голова Шепард сочувственно ноет, легкая боль пульсирует между бровей. — О, я играю. — Это вызов? — Обещание, — настаивает Эшли, направляясь к столу. — Я знаю, что для тебя значат победы, — тень проскальзывает по ее лицу, стремительная, как вздох. — Или, может, это поражения ты так ненавидишь. Даже когда в них виновата не ты. Даже когда ты никак не можешь их предотвратить. Они обе знали, что Эшли говорила не о картах. Они обе знали последствия решений, тяжесть потери. Кровь в горле мешает произнести слова, и она сглатывает. Эшли сперва предлагает колоду Шепард, и когда она медлит, Эш начинает тасовать с ловкостью профессионала. Шепард лучше играет в Скиллианскую Пятерку, но когда Эшли предлагает старый добрый Техасский Холдем, она довольно охотно соглашается. Они начинают с маленьких ставок, обмениваясь победами, фишками и добродушными подтруниваниями. Эш хороша. Серьезна. Так что Шепард не жульничает, даже когда знает, что могла бы. Это лишь значило бы, что оказалось бы на пару фишек больше в ее стопке, и на пару меньше в стопке Эшли, а в такой дружеской игре победа едва ли имеет значение, как бы она ни ненавидела проигрывать. — Отец научил меня играть, — говорит Шепард, бросая еще пару фишек в центр, желая поднять ставку с парой дам в кармане. — Когда меня еще больше интересовали красивые карты, чем их значение. «Играй теми картами, что тебе достались, солнышко» — всегда говорил он, когда я хотела сдаться. Не любил сбрасывать, мой папа. Полагаю, это часто дорого ему обходилось. Но так же научил меня быть бесстрашной. В реальной жизни сброс — не вариант. Так что ты берешь эту двойку треф и десятку бубей и играешь с ними, малышка, и надеешься, что ривер будет удачным. Эшли склоняет голову, улыбаясь поверх карт, принимая ставку Шепард и повышая. — Так ты говоришь, что у тебя хороший расклад, Шепард? Или ужасный? — Шепард выгибает бровь, но изображает безразличие. Удобный навык, безразличие. — Меня тоже учил отец. Но мама играла лучше. Не думаю, что папа когда-либо об этом догадывался. Она была хорошим психологом. Не боялась проиграть пару партий, чтобы держать оппонентов в неведении относительно ее реального уровня навыка. — Звучит похоже на одного из моих знакомых. — Мои сестры настоящие головорезы. Мы использовали бобы-драже вместо фишек. Не могу играть в покер, если сильно не хочу сладкого, — Эш смеется и выигрывает кон с двумя тузами на руках, собрав сет на ривере. Она присвистывает, когда Шепард открывает собственные две дамы. Даже дама пик с терна ей не поможет. — Не везет, Шепард, — говорит она, забирая свой выигрыш с легкой усмешкой. Шепард вскидывает руки в показном жесте уважения; Эш вынудила ее попасться на этот крючок поражения. Эшли слегка улыбается себе, мешая карты и раздавая. Стопка фишек Шепард теперь меньше, но у нее есть дама и король червей, так что она пытается отыграться. Все еще не кончено, пока оно не кончено, солнышко, произносит голос ее отца, так близко, словно реальный. Она боится, что если посмотрит налево, то увидит его. Она боится, что если посмотрит налево, то его не увидит. Капля крови срывается с подбородка Эшли на одну из ее карманных карт. — Мы мало вот так говорили, — говорит Шепард. Улыбка блекнет, умирает. Не так яростно, как взрыв, что Шепард наблюдала из иллюминатора, но это все равно ранит. — У нас не было возможности, Шкипер, — говорит Эшли. — У нас много для чего не было возможности. Нет смысла плакать над пролитым молоком. Повышаю. — Я никогда не понимала этой поговорки, — признает Шепард. — Но мама постоянно ее использовала. — Как и все мамы, думаю. Некий материнский шифр. Шепард поигрывает с фишками перед ней, поднимая три или четыре за раз и затем бросая назад на ровную стопку. Флоп не принес ей ничего полезного, но она еще не хочет сбрасывать. Сброс слишком напоминает провал. — Для этого тоже не было возможности, — говорит Шепард тихо. — Прости. Поднимает фишки. Позволяет им упасть. Клац, клац, клац. Звучат почти как голоса, как плач, как шепотки в деревьях. Шепард останавливается. Поднимает фишку. По-настоящему в нее всматривается. Затем хватает ртом воздух и бросает ее на стол, где та отскакивает и откатывается прочь. — Это не фишки, — говорит Шепард. — Ты играешь с тем, что тебе досталось, — это все еще голос Эшли, но странный, натянутый, словно раздающийся из-под воды или доносящийся издалека ветром. — Но это не фишки. – Она отодвигает свой стул от стола, так резко, что аккуратная стопка фишек с грохотом рассыпается на зеленое сукно. Лица обращены к ней. Дюжины знакомых лиц. Еще больше — незнакомых. Их глаза наблюдают за ее движениями. Так много. Слишком много. Ее тошнит от того, что она не осознала раньше; она так беспечно бросала их на стопку, словно они были не больше, чем валютой для игры. — Я не могу играть ими. Они мне не принадлежат. — Но ты с самого начала ими играла, Шепард. Помни, что сказал твой папа, — тот же тон, что Шепард в последний раз слышала по коммуникатору, когда солнце Вермайра обжигало ей щеки, серьезный и отчаянный, и немного злой, немного извиняющийся. А сейчас возвращайся, возьми лейтенанта и убирайтесь отсюда к чертовой матери. Жизнь и смерть. Решения. — Играй или расплачивайся. Чем будешь платить? Шепард накрывает рот левой рукой. Кровь стекает по ее горлу, по изгибу щеки Эшли. Что я должна сделать? Она знает. Конечно, она знает. Она бросает карты и встает, опершись о край стола, уставившись сверху вниз на теперь видимые бесполезные карты. Все бубны, острые, как кинжалы. — Как много я стою? — Недостаточно. Шепард качает головой, не веря. — Как много? — Шкипер, ты… Шепард перегибается через стол, врезавшись бедрами в кромку, и хватает Эшли за край нагрудника, притягивая к себе. Теперь она достаточно близко, чтобы чуять кровь и ни с чем не спутываемый запах горелой плоти, и подо всем этим — розы, чертовы розы. — Как много я могу спасти, Уильямс? Эшли не пытается отстранится, не закрывает глаз, не вздрагивает. Она никогда не вздрагивала; Шепард всегда этим восхищалась. Сломать, говорит голос, которого она не хочет распознавать. Сломать, вывихнуть, свернуть. Покончить с этим. — Слишком поздно, коммандер. — Нет, — рычит Шепард, встряхивая раз Эшли. Эшли опускает голову одновременно в капитуляции и скорби. — Они еще давно подтасовали колоду, Шепард. Это никогда не было честным матчем. Ты не можешь победить. Сейчас фишки на столе определенно шепчут, те же старые призраки и еще тысячи, тысячи тысяч, безжалостные вычисления Гарруса в действии. Это Вермайр на столе, и Аратот. Это Второй Флот. Это Мордин, и Кал’Ригар, и Хилари Моро. Ее кулаки сжимаются, но не для того, чтобы навредить, не чтобы встряхнуть. Чтобы удержать. Чтобы сохранить в безопасности то, что, она знает, она знает, уже потеряно. — Все проигрывают, Шепард. Все иногда проигрывают. — Нет, Эш, — палец за пальцем, она освобождает свою хватку на броне Эшли. Палец за пальцем, она отпускает ее. — Я вижу, что ты пытаешься сделать. Я вижу. Но прости. Я пошла ва-банк, и тебя не должно быть здесь. Глаза Эшли закрываются, ресницы темны на фоне щек. Слезы проливаются, оставляя дорожки на высохшей крови. — Тебе придется нести это самой, — говорит она, касаясь ее лба. Шепард прижимает ладонь к щеке Эшли и качает головой. — Все как ты сказала, разве не так? Я всегда была здесь только одна. Когда рука Шепард опадает, Эшли начинает исчезать. — Они убьют тебя. — Пусть попытаются, — Шепард снова касается губы, и в этот раз, когда пальцы возвращаются окровавленными, она не прячет их. Она проводит ими по лбу, носу, щеке. Обещание. — Но если они не собираются играть честно, то не буду и я. Потому что это второе, чему учил меня папа, Эш. Играй картами, что тебе достались, конечно. Но когда ставки высоки, не помешает спрятать туз в своем рукаве. Шепард хрустит костяшками пальцев, щелк, щелк, щелк, как выстрелы. Идите же, уроды. # Солана подумала, что ей почудилось — или что ее уставший, отягощенный разум играет с ней шутки — когда она услышала тихий стон. Тем не менее, глянув поверх стопки датападов с их ужасающими данными, она увидела, что Миранда все еще спит. Ее сердце екнуло, когда она посмотрела на койку Шепард и обнаружила, что та открыла глаза и смотрит на нее. Шепард протянула руку и коснулась своей нижней губы, двигаясь с мучительной медлительностью, и ее лоб прорезала глубокая складка, когда она уставилась на свои пальцы. Солане это показалось обнадеживающим знаком; что-то Шепард помнила. Ее принесли с коркой подсохшей крови под носом, но, конечно, доктор ее стерла. Солана повернулась, посмотрев сквозь окно медотсека. Доктор Чаквас была в столовой, наливала себе очередную чашку кофе, потому что она не хотела обращаться к более сильным стимуляторам. Пока, по крайней мере. Прежде чем Солана смогла постучать в стекло или крикнуть, или попросить пилота связаться с Чаквас по коммуникатору, Шепард моргнула, ее губы сложились в легкую улыбку, что разогнала страхи Соланы успешнее, чем что-либо другое, и сказала: — Нам действительно пора перестать встречаться вот так, — передернувшись, она надавила ладонью на центр лба и откинула голову назад на подушки. — Ургх. Она не шутила про головную боль. — Что… как много ты помнишь? Улыбка исказилась, став угрожающей. — Достаточно. А сейчас, где твой брат? Нас с ним ждет работа.