A Handful of Dust (Горсть праха)

Зная, что приближалась обычная волна беспокойства – по большей части оправданного, так как проблема пробуждения с раздробленными воспоминаниями (а иногда заодно костями) становилась периодической – Шепард приготовилась, когда Чаквас вбежала в медотсек с широко распахнутыми глазами, расплескивая кофе из чашки в руке. Шепард вожделенно вдохнула воздух, когда его наполнил густой запах напитка, дразня ее обещанием кофеина, но Чаквас поставила чашку вне пределов досягаемости Шепард, ее пальцы уже взлетели над интерфейсом омни-тула. Один из приборов, к которым Шепард была привязана, и в немедленном отцеплении себя от которого ей любезно (она предчувствовала) откажут, издал возмущенный писк, как отражение вопросов, что она тщательно держала за зубами, пока доктор проводила серию яростных диагностик. Темп говорил Шепард о многом, нахмуренный лоб о еще большем, а полная тишина, в которой Чаквас работала, сказала почти все. И ничего хорошего. Наконец, словно боясь, что ответ ей может не захотеться услышать, Чаквас уставилась ей прямо в глаза и нерешительно спросила: - Шепард? - Карин? – ответила Шепард доктору в тон, смягчив насмешку легкой улыбкой. Она пыталась применить юмор для приободрения, но жалким образом провалилась. Чаквас не передернулась, но выглядела так, словно собиралась. В третий или четвертый раз с момента пробуждения, Шепард пыталась собрать странные куски и осколки воспоминаний, крутящиеся на границе сознания, как последние напоминания о ночных кошмарах, в поисках объяснения того напряжения, что сопровождало ее очередное пробуждение в медотсеке Нормандии, в который она не помнила, как попала. Ее взгляд метнулся за спину доктору, чтобы задержаться на покоившейся на койке фигуре, которую она не сразу признала как Миранду. Женщина лежала, свернувшись на боку, скрючившись так, словно полноценный отдых был для нее невозможен, и улыбка Шепард померкла, сменившись искренним беспокойством с немалой долей замешательства. Она думала, что у нее галлюцинации, пока Солана не убедила, что Миранда была реальностью, а не плодом ее воображения. Улыбка исчезла полностью, когда в медотсек вошел Заид с оружием на виду, прочесывая взглядом медотсек с параноидальной тщательностью. Шепард вскинула бровь, но лицо наемника не выдавало ничего, и она начала опасаться, что вспышки ужаса – сломать, вывихнуть, свернуть – что она приписала простому сну, имели намного более глубокие корни в реальности, чем она могла предположить. Она сложила руки на коленях, чтобы не дать им сжаться бессильно в кулаки, натягивая на лицо маску мягкого спокойствия, скрывая внезапную вспышку адреналина. Заид оставался у дверей, прислонившись к стене, обманчиво расслабленный, если не обращать внимания на близость его пальца к курку. Солана, заметила Шепард, тоже обратила внимание на прибытие Заида. И, судя по ее лицу, верно поняла подтекст. Ее неодобрение – и раздражение – были почти точно такими же, как у ее брата, вплоть до вздрагивания мандибул и упрямого наклона головы. Шепард не могла смеяться. Она и Заид не всегда сходились во мнениях. На самом деле они сталкивались лбами с пугающей частотой, и до прохода через Омега-4 именно в его лояльности она была уверена меньше всего. Но после? После ему, как и всем, кто прошел с ней через это и выжил вопреки всем шансам, она доверяла своей жизнью, жизнью тех, кто ей дорог. В данном случае, она знала, он оберегал именно последнее. Потому что, хоть это не ее вина, ее лояльность была под вопросом, ее действия были под подозрением. Но вместо того, чтобы объяснить это негодующей Солане, она вернула внимание к Чаквас, вопросительно вскинула брови и спросила: - Правда? Ничего? Вы так играете? Но я же была так терпелива. Целых десять минут, как я проснулась, а я не выкинула ни одного припадка и не угрожала смертью никому, кто не станет отвечать на мои вопросы. Доктор отвернулась и обратила все свое внимание на омни-тул, словно информация, которую она изображала, что читает, была просто захватывающей. Шепард не купилась. Ни на мгновение. И ранний адреналин подскочил до предела, сопровождаемый его злобной подружкой нервозностью. Одной из причин, почему с Карин Чаквас в отличие от многих других медицинских специалистов она всегда ладила, было отсутствие в их деловых отношениях лицемерия. Чаквас никогда не пыталась смягчить ее диагнозов и говорила начистоту, а не то, что, по ее мнению, пациент хотел услышать. Она никогда не давала надежд, если они были ложны. Она никогда не лгала Шепард, никогда не пыталась провести никаких планов без ведома или согласия Шепард, никогда не играла с ней в ментальные игры. Губы Шепард дрогнули, не совсем выдавая ее желание фыркнуть. Записи ее оценочных тестов отмечали множество медицинских попыток ментальных игр и манипуляций; черт, ее проницательный глаз и – как это обозначили на одном из оцениваний – точно настроенный измеритель брехни делали ее лучшим образчиком специального оперативника разведки. Брехуна не перебрешешь, подумала она, тяжело уставившись взглядом в затылок Чаквас. Женщина поежилась, но не обернулась. Разве что ты залезешь внутрь и переключишь все рычажки, конечно. Разве что ты расковыряешь ее на тех уровнях, на которые ни один доктор до этого не покушался. В этот раз поежилась уже она, но тут же справилась с собой, тут же подавила. Она моргнула и продержала глаза закрытыми на секунду дольше, сделала вдох чуть более глубокий, и продолжила: - Она тут не так уж и спрятана. Все равно доктор ничего не сказала. - Вам нужно лучше держать лицо, Карин. Я знаю, что Вы не так плохи за покерным столом. Что здесь делает Миранда? Да еще и в таком состоянии? Черт, раз уж на то пошло, что я здесь делаю в таком состоянии? – Искра страха угрожала зажечь сухой фитиль у нее под ложечкой, но Шепард безжалостно задула пламя и заставила себя вернуться к спокойствию, хладнокровности. Безмятежности. Мандибулы Соланы дрогнули, раздражение турианки на Заида сменилось удивлением. Шепард прикусила язык. Слышала, не правда ли? Она хотела звучать весело, но даже без субгармоник, турианка, проведшая хоть сколько-нибудь времени среди людей, быстро училась обращать внимание на нюансы текста между строк; в турианском общении очень многое было на этом завязано. Что бы Солане ни привиделось в голосе Шепард, ничего из этого не проявилось в ее ясных янтарных глазах. Солана не стала оскорблять ее, притворяясь, что увлечена работой, но оставалась так же безмолвна, как Чаквас. Шепард сама была не профаном в чтении турианских лиц; она ясно видела смятение Соланы, а под ним немного страха. Но страх перед чем? Мной? Шепард покачала головой. Вряд ли, учитывая, что Солана встретила приход Заида раздражением, а не облегчением. Перед чем-то худшим. Чем-то, о чем я не знаю. Она вновь посмотрела на Миранду, и в этот раз взгляд Соланы тоже проследовал, помрачнел, застыл. - Крепкие ребята, - пробормотала Шепард, и в этот раз юмор скрывал не страх, а тихий трепет ярости. – Мне нужно приказать кому-нибудь дать полный отчет? От необходимости отвечать их избавило шипение открывшейся двери медотсека. Заид отодвинулся, но его острый взгляд ни на мгновение не сходил с нее. Шепард мысленно отметила беспокойство наемника, а затем перестала обращать на него внимание, насколько для нее вообще было возможным не обращать внимание на друга, направлявшего на нее оружие. В этот раз Гаррус не стал задерживаться на пороге. Он не колебался, не останавливался, и хотя выражение его лица было настолько жестким и гнетущим, насколько она когда-либо видела, Шепард не смогла сдержать улыбки, что приподняла один уголок ее губ. Хотя на нем все еще был гражданский наряд, соответствовавший ее собственному, Гаррус двигался, как солдат на миссии. Нет. Как командир, как лидер. Лидерские навыки затеняются, черт побери. Не каждый адмирал мог выглядеть так внушительно. Он нес решимость, как оружие, но в отличие от Заида не направлял его на нее. Ей почти было жаль идиотов, что осмелятся встать между ним и его целью. Почти. Часть страха растаяла, когда он не стал смотреть на нее, словно она была миной, готовой при приближении разнести на куски всю комнату. На самом деле, совсем наоборот. Словно они с Шепард были единственными присутствовавшими в комнате, он стремительно пересек медотсек своим широким шагом. Чаквас начала протестовать, но Гаррус послал ей взгляд – просто это, взгляд – и доктор отступила назад. Прежде чем Шепард успела подняться, руки Гарруса обвили ее, одна крепко обняла спину, другая легла на затылок. Он опустил голову, прижавшись шрамированной стороной лица к ее волосам. - Шепард, - просто сказал он, просто ее имя. И она поверила ему. Что бы еще ни происходило, ее самый личный страх не осуществился. Слезы обожгли ее глаза, быстрее, чем она успела их сморгнуть. В кои-то веки в этот момент ее это не волновало. Она лишь в свою очередь подняла руки и обвила их вокруг него, находя мгновение утешения в ощущении его родной спины под ладонями, его родного сердцебиения под щекой. - Работа Мойры Каллахан, - сказал он, тихо, но не тайно. – Прости. - Мойры? – спросила Шепард, но замешательство длилось всего мгновение, прежде чем воспоминание упало на место с силой достаточной, чтобы откинуть ее назад. Знакомая усмешка, холодный взгляд, выискивающий ее ошибки, облако удушающего парфюма. Тебя не должно быть здесь. Руки Гарруса сжались чуть крепче в коротком объятии, и затем он отпустил ее, отступил назад, но оставил одну руку на ее плече, и этот вес был обнадеживающим и успокаивающим. Все же, у Шепард кружилась голова, и она сморгнула три раза, прежде чем смогла произнести с ложным равнодушием: - Она мертва? - Нет, - ответил он, и хотя на поверхности его голос звучал так же беспристрастно, как и ее, Шепард слышала, что в глубине бушует война, как эхо мужчины, что однажды едва не убил Харкина голыми руками, что хотел пожертвовать случайными людьми, чтобы сбить корабль выращивателя органов. – Нет, не мертва. Она откинула голову назад и изогнула бровь, обвила пальцами его запястье, замкнув цепь их взаимной поддержки. - Скажи мне, - сказала она. Что-нибудь, что правда. С ним, по крайней мере, она не столкнулась с нерешительностью. Его светлые глаза нашли ее, не отвернулись, потеплели на градус или два. - Что ты помнишь? – спросил он. Ее губы недовольно скривились, но она проглотила слова я помню, что меня уже тошнит от этого вопроса, и вместо этого ответила: - Это была замечательная вечеринка. Касуми действительно превзошла себя. Жаль насчет парфюма. - Так много? – спросил Гаррус, пораженно наклонив голову. – Хорошо. Ничего после? Шепард покачала головой, сжав нижнюю губу зубами. - Я бы не убила тебя, - добавила она, сами слова сопровождались волной образов, картинок и отзвуками того принуждения – сломать, вывихнуть, свернуть - что даже сейчас она не могла осознать и не могла отогнать. Непохоже на ее собственные мысли. Она прижала пальцы к виску и слегка потрясла головой. Слова звучали далекими, непримечательными, разъединенными. – Я не думаю, что я… я не убила никого другого? – Лицо Гарруса помрачнело, что сказало, как близко она, должно быть, к этому была, но он покачал головой. Маленький узел в животе распустился. Она не позволила себе потонуть в волне облегчения. – Там была Миранда. – Там была Эшли. – Думала, она мне приснилась. Представьте мое удивление, когда я, проснувшись, ее тут обнаружила. Не то, – сказала она, многозначительно посмотрев на Чаквас, - что бы кто-либо спешил снабдить меня разъяснениями. Полагаю, ее, наконец, нашла Лиара? - Да, - ответил Гаррус. – Но все… сложно. - А когда не было? Он не рассмеялся, не усмехнулся, никак не показал, что вообще ее слышал, и пульсация тревоги, с ощущением которой она проснулась, забилась вдвое настойчивей. - Гаррус, - сказала она жестко, - может, объяснишь, почему ты смотришь на меня, словно мне осталось жить три дня. Он на мгновение закрыл глаза, но колебался не больше, чем в дверном проеме. Прежде, чем он успел произнести больше, чем ее имя, низко и с отзвуком холодящей скорби, кто-то многозначительно прочистил горло, привлекая ее внимание. С громадным усилием и заметно накреняясь, в чем Шепард тут же распознала последствия нескольких сломанных ребер, Миранда поднялась. Ее глазам потребовалось чуть больше времени, чтобы сфокусироваться, и даже когда она смогла встретиться с Шепард взглядом, глаза оставались влажными и замутненными изнеможением и едва сдерживаемой болью. Только зажившие ноги Шепард сочувственно заныли. - Говорят, что гонцов, принесших плохую весть, убивают, - сказала Миранда, ее голос звучал грубее, чем Шепард когда-либо слышала. – Никто из них не заслуживает попасть под перекрестный огонь, Шепард. Тебе нужна я. Вся ответственность была – и остается – только на мне. - Не уверена, что мне нравится, куда это идет, Лоусон. - Дальнейшее тебе понравится еще меньше. – Миранда сделала вдох и попыталась расправить плечи. Ей не совсем это удалось. Чаквас покачала головой, делая мысленную пометку, но пока не вмешиваясь. – После станции Лазарь я сказала тебе, что хотела вживить тебе управляющий чип. - Призрак тебе запретил, - согласилась Шепард, не совсем поднимая вопрос, когда маленький узелок скрутился снова, крепче и крепче, давящее ощущение, от которого, она боялась, уже никогда не сможет избавиться. Рука Гарруса дрогнула на ее плече. Узел сжался крепче. - Я не вживила его тебе тогда, - продолжила Миранда. Не нерешительно, подумала Шепард, но осторожно. Как солдат, оказавшийся с гранатой в районе, полном гражданских. Почему-то она предчувствовала, что подорвется в любом случае, как бы аккуратно Миранда не кинула в ее сторону гранату. Это будет ее работой, кинуться ей на встречу. Еще одно самопожертвование. Отрывистым тоном, что многое говорил о ментальном состоянии Миранды – она всегда была резче, когда переживала – она сказала: - Когда я была… приставлена заботиться о тебе несколько месяцев назад, я это сделала. Шепард слышала слова, но отстраненно, словно находилась не в своем теле и не могла должным образом использовать уши. Миранда продолжала говорить, ее потресканные губы двигались, и Шепард не могла разобрать ни слова. Сломать, вывихнуть, свернуть. При всей крови на ее руках, немногие из тех смертей ощущались убийствами. Наблюдая, как движутся губы Миранды, Шепард вспоминала батарианского пленного, которого она хладнокровно убила на Элизиуме, та темная метка, что никто в Альянсе не хотел – или не решал – признавать, когда после посыпались похвалы. Она много лет о нем не думала, но сейчас его насмешливое лицо, оскорбительно открытая шея, проплывали перед глазами, кажась более реальными, чем разыгрываемая в медотсеке Нормандии сцена. Думаю, я повеселюсь, ломая тебя, как сломал многих других из твоего рода, насмехался он. Мне нравится ломать тех, кто сопротивляется. И она пристрелила его. Она провела остаток карьеры, пытаясь искупить грех, само существование которого ее начальство отказывалось даже признавать. В хорошие дни она почти верила, что сделала достаточно. Но сейчас, сейчас, она осознала, что та кровь не была смыта, потому что если бы у нее был пистолет, она не могла гарантировать, что не добавила бы кровь Миранды к крови давно мертвого батарианца. Его образ в ее памяти ухмыльнулся, все четыре глаза зафиксированы на ней, все четыре глаза судят ее и находят, что она не дотягивает. - Стой. – Рот Миранды закрылся, словно требование Шепард предназначалось ей. Все глаза в комнате обратились к ней; и вес затягивал ее под волну ужаса, на которой она безуспешно пыталась удержаться. Она попыталась заговорить, но не смогла. Она сглотнула, затем облизнула губы кончиком языка. Попыталась снова. - Вытащи его. Сейчас же. - Шепард. - Сейчас же, Миранда. - Я не могу. - Ты не собираешься. - Я не могу, - настояла Миранда. – Ты не представляешь, насколько кустарной была вся установка. Это карточный домик, Шепард. Нет уверенности в том, что случится, если я выну опоры, но гарантирую, что ничего хорошего. - Кустарной, - медленно повторила Шепард, пробуя каждый слог на вкус, словно тщательное взвешивание может как-то изменить слово во что-то более приятное. Рука Гарруса на плече снова коротко сжалась, и она бросила на нее косой взгляд, уставившись на длинные пальцы, зная, что они должны быть родными, успокаивающими, но не она не чувствовала ничего. Ни облегчения. Ни даже злости. Мне нравится ломать тех, кто сопротивляется. Она представила, что батарианец сейчас смеется, где бы он ни был. - Шепард, - спросил Гаррус, понизив голос, хотя вся приватность могла быть только мнимой. Резкий, горький смешок вырвался, прежде чем она смогла его проглотить. Мандибулы Гарруса дрогнули, прежде чем он смог подавить этот нервный жест. Она едва не рассмеялась снова. – Тебе нужна минута? - Кустарной, - повторила она, разомкнув губы в безрадостной, болезненной улыбке. – Мне не нужна минута. – Она резко ударила рукой в череп сбоку, но боль не прояснила голову. Лишь усилила головную боль. – Мне нужно, чтобы эту ***ную **йню вытащили из моей головы. – Когда она подняла руку, чтобы снова ударить себя, Гаррус перехватил ее, удержал. Не крепко. Она без усилий могла бы вырваться из этого захвата. Не стала. – Почему, Миранда? Ты могла бы перерезать мне горло. Сказать им, что я неисправимо сломана. Я знаю, что была уже полумертва, когда вошла в тот луч в Лондоне. Это было бы милосерднее. Почему это, почему это из всего возможного? За синяками Миранда выглядела пораженной. - Потому что я… мне не приходило в голову… - Естественно, - огрызнулась Шепард, привстав под нервное блеянье различных приборов, к которым была присоединена. – Ты вмешивалась в каждую секунду моей жизни после Алкеры и об этом ты тоже никогда не задумывалась, верно? Ты что? Ты думала, что оказываешь мне ***ную услугу? Защелкиваешь на мне оковы, и затем имеешь смелость изображать удивление от того, что я на самом деле предпочла бы смерть заключению? - Все не так… - Ты хоть представляешь, какой урон я могла бы причинить в неверных руках? Если ты знаешь, как использовать чип, то могут и другие, и я не могу рисковать… - Быть их оружием? Но ты уже! Ты бы предпочла, чтобы их пальцы были на курке? Мойры Каллахан и ей подобных? Хуже? Шепард передернулась. - Достаточно, - гаркнул Гаррус. Но Миранда лишь пошатываясь выпрямилась, с горящими глазами и сжатой челюстью, покачиваясь на ногах, но не менее решительна при всей неустойчивости. Солана, ближайшая к ней, успокаивающе протянула руку, но Миранда одернулась, не обращая внимания на боль, которую должна была себе причинять. - Ты права, - сказала Миранда, каждое слово, как пуля, пущенная в упор. Вроде той, что Шепард пустила в батарианца. - Я использовала тебя, чтобы не отдавать им. Я не могла оставить тебя умирать, как не могла оставить мертвой после Алкеры. И не оставила. Потому что ты была нужна нам. Нужна сейчас. Ты хочешь, чтобы я сожалела о содеянном, но я не сожалею. И не буду. – Ее лицо смягчилось, всего на мгновение. – Ты заслужила лучшего. Я знаю это так же, как и ты. И ты этого не получишь. Еще нет. Как бы мало это ни значило, я прошу прощения. Правда. - А если я не согласна? Если я скажу, что сделала достаточно? – Глаза Шепард сузились. – Ты щелкнешь переключателем и заставишь меня? - Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы сомневаться, что до этого дойдет. - Но это не нет, так? – Шепард покачала головой, но на середине жеста застыла, снова прокрутив слова Миранды в голове. – Жнецы мертвы. Уничтожены. – Она нахмурилась. – Что хуже Мойры Каллахан? - Наши водные знакомые с Деспойны, кажется, находятся под впечатлением, что уничтожение их синтетических детищ дает им право вернуться к утраченной ими роли галактических властителей. Плюс поработить все эти зазнавшиеся "низшие расы", - разъяснил Гаррус. – Ты, тем не менее, все еще вызываешь у них дискомфорт. В достаточной степени, чтобы они захотели публично тебя дискредитировать. – Регистр его голоса сместился, в субгармониках ярость, хотя основной тон оставался ровным. – Временная мера, - и этого акцента нельзя было упустить, - Миранды предотвратила это. - Ох, - пораженно выдохнула Шепард. – Дерьмо. - Да, - согласился Гаррус, сталь его взгляда сообщала ей, кто – что - именно было сейчас в его поле зрения. – Определенно.