До последнего вздоха

Вот ему спасибо за то, что мне удалось написать главу — Charlie Winston — My Name. Когда её машина останавливается у дома Бланшар, ливень становится таким сильным, что Регина ещё какое-то время сидит в машине, наблюдая, как работают дворники, в которых нет никакого толка. Но это движение успокаивает её. Размеренное и чёткое. Она так устала от резких движений, которых так много в её жизни. Женщина долго смотрит на окна особняка, где горит свет. Она знает, что её ждут, и почему-то это рождает внутри неё приятное чувство. Она им нужна, но даёт ли ей это рычаги власти? Она увязла вместе с ними, потому что жизнь её матери зависит от того, спасут ли они Мэри-Маргарет. Регина прикрывает глаза от того, как это имя звучит в собственных мыслях. Оно рождает диссонанс, сбивает дыхание. Чувствуют ли Бланшар, когда слышат имена Миллс, нечто подобное? Каким становится их сердце: замедляет ли оно удары, или напротив — колотится, как осатанелое? Женщина качает головой, выбираясь из тёмной ямы своего разума. Сейчас нужно держать себя в руках. Она должна спасти мать, а потом продолжать бессмысленную войну. Миллс отправляет сообщение сестре, дабы пресечь её внезапное появление, которое выльется в очередной бой. И не собирается дожидаться ответа. Она покидает машину, быстрым шагом направляясь к двери дома. Когда выходит Ингрид, Регина на мгновение застывает, но женщина кивает, отходя в сторону, молчаливо приглашая войти, что Миллс и делает, стараясь обойти её как можно дальше и ни в коем случае не коснуться случайно её плеча. Мысль о прикосновениях сейчас рождает в ней глубочайшее отвращение. Её не покидает странное ощущение, будто всё это происходит не с ней — так действует на неё эта обстановка вынужденного сотрудничества или что бы ей там не предложили. Быть в этом доме, не неся угрозы, по крайней мере, открытой, кажется чем-то из ряда вон выходящим. Впервые она может осмотреться, замечая при этом, что здесь вполне уютно. Не то чтобы Регину это интересовало. Но новизна происходящего навевает именно подобные мысли. Ингрид идёт почти наравне с ней, и Регина бросает на неё короткий взгляд. Она ничего не чувствует к этой женщине, кроме пренебрежения. Они виделись и раньше, но никогда не было повода её ненавидеть, ну, за исключением того, что она тоже Бланшар. Её холодное спокойствие, отнюдь, не передаётся Регине, и та начинает нервничать сильнее. Она не на своей территории. Напряжение делает своё дело, и Миллс жалеет, что согласилась прийти. Явно недовольный Дэвид ожидает их на втором этаже, и Регине нравится мысль о том, что именно её присутствие доставляет ему такой дискомфорт. Она цепляется за неё, потому что думать об этом куда проще и приятнее. Она подавляет желание посмотреть на Мэри-Маргарет, зная, что ей не только не позволят, но и, скорее всего, это может закончиться никому ненужной сейчас борьбой, в которой у неё нет преимуществ. Однако, образ едва живой женщины с мертвенно-бледной кожей не оставляет её. Регина пытается отыскать в этом удовольствие, представляя, какая она холодная и как к лицу ей безжизненность. Возможно, она бы села рядом на ту же кровать, где лежит Мэри-Маргарет, и провела бы рукой по её бескровной щеке, чтобы почувствовать всю силу этого момента, когда она почти мертва. Но нужно сдерживать себя. Войдя в этот дом, Регина ощутила его атмосферу и энергию, пронизывающую старые стены, это территория Бланшар, и сейчас она ощущает это как никогда прежде. На их территории у неё нет шансов. Она едва заметно качает головой, отгоняя эти мысли и напоминая себе, что сейчас её привели иные обстоятельства. Дэвид бросает тяжёлый взгляд на Миллс, пропуская её в библиотеку, где она замечает Эмму, сидящую на полу среди кучи раскрытых книг. Странно видеть её такой спокойной, но спустя мгновение девушка напрягается, заметив прибывшую женщину и замешкавшись, кивает в сторону кресла. Регина думает о том, что, возможно, забывшись, Эмма хотела указать на свободное место рядом с собой, но быстро опомнилась. Это приносит своего рода облегчение, потому что им ни к чему неловкость. Регина усмехается самой себе. Между ними никогда не было неловкости — они окружены ненавистью и пламенем мести, которая никогда не заканчивается. Так что, убивая друг друга по очереди, невозможно испытывать неловкость. — Где ваш гость? — спрашивает Регина, отдавая мокрый пиджак Ингрид, которая вешает его на спинку стула, стоящего позади Эммы. Регина думает о горячем чае, но это было бы ещё более странно и неуместно. Девушка поёживается, почти физически ощущая вещь, принадлежащую Регине. Мокрая ткань источает тяжёлый запах духов, и Эмма вдруг оборачивается, глядя на вещь позади себя. Она делает глубокий вдох, позволяя лёгким наполниться запахом жасмина, как ей удаётся различить, и чем-то тёплым: таким живым ароматом с нотами морского побережья, с оттенками запаха чая и цедры. Это странно и, возможно, пугающе — ощущать врага таким образом, словно какого-то другого человека, не ведающего боли и не несущего её. Но Эмма знает, что учует за призрачным кружевом — запах тлена и ярости. В этом проявляется его тяжесть. Она вздрагивает от волны мурашек и переводит взгляд на Регину, которая всё ещё ждёт ответа. — Он решил побродить по городу, — бросает Бланшар-младшая. Её раздражает полуулыбка, заигравшая на губах Миллс, которая устраивается удобнее, закидывая нога на ногу. Эмма чувствует, что женщина испытывает схожие ощущения, находясь в их доме, но не даёт этому проявиться. Регина не позволит им увидеть своё смятение. В этот момент Эмма задумывается над тем, как легко можно было бы раздавить эту женщину, здесь и сейчас, чтобы больше не смотреть на лицо, на которое падает тень, и, кажется, будто Регина выглядит старше своих лет. Стереть любую жизнь с этих губ, на которых впервые нет помады. Посмотреть, как она будет выглядеть, когда ей станет больно, будто раньше Эмма этого не видела. Как исказится её красивый профиль, а блестящие волосы растреплются. Будет ли она выглядеть более человечной, умирая? Но эти мысли неприятно тянут где-то внутри, заставляя Эмму ощутить себя шакалом. Она так много раз думала о том, какие их враги вне поля битвы, как много в Регине человеческого, приземлённого, когда она ощущает голод или шипит, уколовшись. О чём думает Зелена, засыпая, или Кора, сидя в своём кабинете и переживая свои печали. Всё это так странно и дико, но Эмма не может остановиться, когда подобные мысли кружат в голове. Будто, если бы она знала своего врага лучше и могла сопереживать, сама чувствовала бы себя лучше. Может, будь они ближе, хоть чуточку ближе, всё можно было бы обратить? Регина смотрит ей в глаза, будто бы знает её мысли. Их затянувшийся зрительный контакт прерывает Ингрид, принёсшая Регине чай. Миллс удивлённо вскидывает брови, с опаской беря чашку из рук женщины. На её лице отражается сомнение и что-то ещё, показывающее, как сложно ей сказать: — Спасибо, — она подносит чашку к лицу и делает вдох, будто проверяя. — Поверь, травить тебя сейчас никому не выгодно, — спокойный голос Ингрид разливается в пространстве, и в нём нет ни усмешки, ни упрёка. Регина поджимает губы, борясь с желанием ответить. Но вместо этого делает глоток, отмечая приятный вкус и то, как обжигающая жидкость струится по пищеводу. Что сказала бы Кора, будь у неё возможность увидеть происходящее? Она была бы в ярости. Но её здесь нет, и Регина делает ещё глоток, возвращая взгляд Эмме. Её накрывает раздражение: она столько времени в этом доме, но ещё не услышала ни слова о деле. — Вы ведь не чай пить меня позвали, — говорит Регина. Ничто не дрогнуло в её лице, голос звучит решительно и холодно. Она не намерена оставаться здесь дольше, чем положено. Эмма выжидающе смотрит на Ингрид, потом на отца, который решает посмотреть, как там Мэри-Маргарет, будто что-то в её состоянии может измениться. Регина тоже провожает его взглядом, она чуть сильнее сжимает подлокотники и снова обращается к Ингрид: — Что-то о твоих видениях, как мне помнится из разговора по телефону… — безразлично бросает она. Ингрид кивает, подходя к Эмме и садясь на стул рядом с ней, отчего та заметно расслабляется. Регина знает, что для неё вся эта ситуация так же невыносима. Девушка выглядит бледной и уставшей, а её взгляд тяжелее, чем обычно. Он более пытлив и смел. Не то чтобы Эмма когда-либо боялась Регины, но ощущается в нём сейчас что-то иное, чего разобрать никак нельзя, разве что назвать это смелостью. — Ваша с Эммой кровь укажет путь к ключу, — медленно произносит Ингрид, опуская ладонь на плечо младшей Бланшар. — Как нам удалось выяснить, — вступает Эмма, бросая взгляд на книги вокруг себя, — поместье было построено над туннелями, которые ведут к пещерам. Её голос садится, и ей приходится прокашляться, отчего она морщится от боли, потому что мышцы её тела всё ещё болят. Она выносит на себе ждущий взгляд Регины и продолжает: — В деле замешана магия четырёх семей-основателей, — она делает усилие, чтобы встать. Берёт одну из раскрытых книг и несколько мгновений задерживается, решаясь сделать нужное. Она подходит к Регине, протягивая книгу ей и указывая на рисунок с пояснениями. — В пещерах, возможно, было убежище, где хранятся магические знания. Регина осторожно берёт книгу из её рук, но всё равно случайно касается тёплой кожи и тут же хочет одёрнуть руку, но, сделав это, она выдаст своё смятение. Эмма замирает, будто впервые касаясь своего врага, но ждёт, когда это прекратится. Будто этот контакт сулит ей физическую боль. Миллс проводит пальцами по корешку, ощущая всю древность фолианта, а Эмма возвращается на своё место. — Мы наследники, а значит, наша кровь укажет путь к тому, что сокрыто, — добавляет девушка. — Мои мыслительные процессы не так сложны, мисс Свон, — проговаривает Регина, не видя, как Эмма сжимает кулаки. Снова это «мисс Свон» из её уст, будто сорванное покрывало с изуродованного тела. — Я не нуждаюсь в детальных пояснениях. Регина обращается к ней теперь только так, не зная, в чём заключается её отчаянная нужда, не называть Эмму «Бланшар». Может, так с ней легче говорить, а может, Регина хочет отделить её от этого семейства. В любом случае, она просто произносит это. — Ингрид сотворит заклятье, — подавив гнев и раздражение, отвечает Эмма. Она вдруг ощущает, как тяжесть опускается на неё, только сейчас она осознаёт, какой путь им предстоит с Региной и, возможно, Зеленой. Сколько ещё ей придётся вытерпеть. Готова ли она? — Утром мы пойдём к колодцу. Регина встаёт, откладывает книгу на стол, стоящий рядом с креслом, поправляет края блузки и направляется за пиджаком. Когда она проходит мимо Эммы, та ощущает запах безысходности и чего-то, несмотря на всю хрупкость, вечного. Эмма знает, что это за запах. Запах мёртвой земли. Миллс забирает пиджак и останавливается на выходе. — Когда мы… если мы спасём их, — говорит она, — это ничего не изменит. — Разумеется, — вторит ей Эмма и напоследок долго смотрит в карие глаза, почти чувствуя сожаление. __________________________________________ Он замечает её среди нечётких фигур, будто это её дар — выделяться на фоне серой и быстро движущейся толпы, оставаясь при этом слишком чёткой и яркой. Но эта яркость выглядит такой незащищённой и хрупкой, что хочется отвернуться, потому что страх стать свидетелем того, как она вспыхнет и растворится, угнетённая этой призрачной реальностью, охватывает всё его существо. Такие женщины приходят в подобные заведения, когда поглощены пустотой и этой нездоровой мрачностью, словно мир уже превратился в великое кладбище, и нигде не слышно плача, потому что кроме них никого не осталось. Ему становится не по себе от мыслей, что её жизнь обречена, и она приходит сюда каждый вечер, чтобы не оставаться наедине со своей обречённостью. Такими глазами он смотрит на неё, встретив впервые. Глаза женщины закрыты, и она двигается так медленно, что совершенно не попадает в музыку. Киллиан ставит нетронутый стакан с виски на барную стойку, не желая даже намочить губы. На ней длинное чёрное платье со слишком высоким разрезом по бедру, и, когда она поворачивается к нему спиной, не зная, что за ней пристально наблюдают, он замечает, как края платья расходятся на мгновение, обнажая светлую кожу бедра, и Джонс не может отвести взгляда. Рыжие волосы сбиваются друг о друга, повинуясь движениям её тела. Чёрт возьми, это самое прекрасное, что ему доводилось видеть — умирающий цветок с обугленными от солнца краями. Он не уверен, что люди вообще способны чувствовать кого-то так остро, но она сбивает его с толку, не даёт закрыть глаз, чаруя плавными движениями рук. Он видит её тонкие аккуратные кисти рук, как изгибается её спина. А ещё её одиночество, смрадное и такое старое, что ему кажется, будто он ощущает привкус чего-то прогорклого. Она снова поворачивается к нему лицом и в этот раз останавливается, устремляя на него свой взор. Её рука невольно дёргается, она вскидывает голову, так и продолжая стоять посреди качающейся толпы в своём траурном платье. Джонс не жалеет, что не выпил свой виски, когда встаёт, потому что, если случится так, что он её поцелует, то ощутит только вкус её губ. Это будет самый чистый поцелуй. Возможно, стоит улыбнуться, но Киллиан не может, иначе это будет неуместно, неправильно. Он не может улыбаться, когда они здесь среди безликих людей, а ей так больно. Она сама печаль воплоти, мягкая и томная, а в другой момент отчаянная и дикая. Словно осень. Его руки находят её талию, стискивая так крепко, что едва различимый выдох срывается с губ женщины. Их лица так близко, что дыхание смешивается. Её волосы пахнут мокрой листвой и чем-то сладким. Они танцуют, как если бы это был танец на краю пропасти. И он хочет знать её имя. Но она молчит, кладя ему руки на плечи. Каким бы оно ни было, он знает, что оно горькое.  — Полынь, — тихо срывается с его губ, растворяется в музыке между разгорячёнными телами опьянённых людей. Ему запоминается мерцание стробоскопа и её взгляд, возникающий между вспышками. Взгляд, сулящий только раздробленные куски льда и страсть с горечью. Она вся такая. Горькая. Покрытая пеплом. Киллиан целует её в шею, когда Зелена поворачивается к нему спиной и откидывает голову назад, и больше не позволяет себе ничего, кроме объятий, скреплённых танцем. Они танцуют, танцуют и живут. В этот момент — он клянётся себе — они вечно живы. Зелена тяжело дышит, разрываемая чувствами, которым имени не знает. Но он так крепко держит её, словно хочет избавить от всех печалей. Смотрит на неё так, будто его взгляд сплошной бархат, которым он обволакивает её тело. Она приходит сюда забыться, но сейчас является собой более, чем когда-либо. Она чувствует каждую трещину в себе и саднящие шрамы, они пылают чем-то рубиновым и источают миру. А он не выпускает её. Они делают резкое движение бёдрами вниз, попадая, наконец, в музыку. Его рука опускается чуть ниже её рёбер, и это тепло не даёт ей вырваться из сознания. Она танцует с незнакомцем, который смотрит так, будто видит её насквозь, и она клянётся себе, что в этот момент жива. _____________________________________________ Ночь не несёт Эмме облегчения: частые капли дождя ударяются в её окна, и всё время кажется, что кто-то стоит за каждым из них. Кто-то живой и свободно дышащий. И временами девушка ждёт, что кто бы там ни был, войдёт и заберёт её с собой, даря избавление. Она не хочет умереть, она просто желает спокойствия и беспамятства. Но ни того, ни другого ей не получить. Она переворачивается на спину и смотрит в потолок, на котором играют полоски тусклого света, проникающие в комнату сквозь неплотно зашторенные окна. Они пересекаются, отскакивают друг от друга, будто живые, и Эмма почему-то чувствует, как внутри начинает бурлить магия. Это странно, потому что она относительно спокойна, эмоции не разрывают её, нет ни боли, ни ярости, ни жестокости, которые хотелось бы выплеснуть. Пустое и серое нечто, похожее на плотное облако. Оно набухает и вместе с ним нечто магическое. Она приподнимается на постели и пытается вызвать свечение, которое защищает их дом, но ничего не выходит. Эмма так увлекается попытками добиться нужного эффекта, что не различает стук в дверь. Ингрид входит почти неслышно и садится на край постели. Она не выглядит сонной или уставшей, и Эмма поражается, как ей это удаётся. Оставаться такой непоколебимой. — Что ты делаешь? — тихо спрашивает она, — я почувствовала всплески магии, — поясняет она, предчувствуя вопрос девушки. — Пыталась создать барьер, — Эмма садится, опуская одну ногу на пол, а другую поджимая под себя, — ты почувствовала? Женщина кивает головой: — Попробуй представить что-то дорогое тебе, что ты хочешь защитить, — так же тихо говорит она, осторожно беря Эмму за руки, — почувствуй, как свет заполняет тебя, опирайся на эмоции, выпусти магию за пределы своего сознания. Ты должна постараться сделать это, не опираясь на страх. — Не выходит, — раздражается Эмма, опуская руки и разочарованно выдыхая, — зачем сила, которая не подчиняется контролю? Лёгкая улыбка касается губ Ингрид, которая в полумраке выглядит почти что прозрачной и такой лёгкой, словно призрак, что Эмма сама берёт её за руку, чтобы убедиться в её реальности. — Всему своё время. _______________________________________________________ Рассвет приходит, принося с собой тяжесть наступившего дня. Тяжесть, которая придавливает её за плечи к постели и шепчет: «Ты проклята». Как и каждый в доме Миллс. Регина делает последнее усилие над собой и поднимается. Здесь слишком светло, на её взгляд, она продолжает щуриться, когда выходит из комнаты. В доме так пусто, он словно склеп, и запах порой такой же. Душ немного приободряет, но женщина быстро возвращается к своему состоянию прострации. Красится, долго выбирает, что надеть, будто собирается на торжество. Но смысл в том, чтобы в глазах врага выглядеть совершенной. О, Регина определённо точно знает, какова она со стороны. И если что-то пойдёт не так, должна быть готова ко всему. Её раздражает тишина, такая глухая и неестественная, будто дом очутился в вакууме, и даже воздуха не осталось, кроме, разве что, в её лёгких. Миллс знает, что сестра не вернулась ночью, чувствует, но не волнуется. Отвыкла. Её немного шатает, женщина задумывается над тем, когда ела в последний раз. Она должна что-то съесть, несмотря на то, что совершенно не ощущает чувства голода. Регина варит кофе и съедает ровно половину французской булочки, не больше, и ещё какое-то время сидит в одиночестве. Стоит зайти к матери, но она не может сделать этого уже несколько дней, не может смотреть на отца, у которого, кажется, прибавилось седины. Им всем так много лет, что становится не по себе от того, как давно они живут, питая одну ненависть. Здесь нет любви, ни капли, и никогда не было. То, что мать не задушила в них, искоренила сама Регина. Когда, снимая её с дерева, Зелена упала с широкой ветки и чуть не погибла, маленькая Регина поклялась, что никогда в своей жизни никого не полюбит настолько сильно. Потому когда Зелена пришла в сознание через несколько дней, после множества магических манипуляций, Регина никогда уже не смотрела на неё так, как раньше. Это было слишком большим потрясением для неё, видеть, как нечто прекрасное и такое любимое умирает на твоих глазах. Она не вынесла бы, случись нечто подобное снова. Но она нарушила свой же запрет. Дважды. Когда хоронила жениха, а после сына. Любовь непозволительна для Миллс. Стоя у зеркала, Регина заново наносит слой помады и покидает особняк Миллс. _________________________________________________ Эмма приходит позже назначенного времени, но не собирается оправдываться. Её взгляд упирается в спину Миллс, которая обнимает себя руками, и девушка зачем-то отмечает, как смотрятся тонкие белые пальцы на чёрной ткани лёгкого пальто. Могла бы одеться более подобающе для того, что они собираются делать. Регина не поворачивается до тех пор, пока Эмма не равняется с ней, успевая заметить, что взгляд Миллс устремлён куда-то вперёд. Она выглядит непривычно задумчивой, и это почти что отвлекает. — Вы опоздали, мисс Свон, — разумеется, она не могла опустить этот факт. Эмма бросает на неё раздражённый взгляд. Она злится на то, как Регина обращается к ней. Но не просит перестать, она позволяет ей, злясь ещё сильнее уже на себя за это. Невыносимая женщина, абсолютно невыносимая и тяжёлая. Она заставляет воздух загустевать, и он не насыщает лёгкие. Душит. В ней так много боли и ярости, в разы больше, чем в самой Эмме, и это делает её надломленной так мелко и тщательно, что девушка боится прикасаться к ней. Ведь когда всполохи ненависти рассредотачиваются, каждый из семьи остаётся в окружении боли, словно она стала их аурой. И только сейчас Эмма думает об этом. Поворачиваясь, девушка слегка задевает плечо Регины, и она не дёргается, не отступает назад, брезгливо оглядывая фигуру Эммы. Бланшар достаёт клинок, и Регина бросает на него взгляд, словно ожидая нападения. Острый конец лезвия погружается в указательный палец Эммы и быстро выходит, оставляя набухающую каплю крови. Регина почти с удовольствием смотрит на это, отмечая, что на лице Эммы не дрогнул ни один мускул, словно она и не ощущает боли. Но что ей этот крошечный порез, когда она сама сплошная боль. Несколько капель падают в пузырёк с зелёной жидкостью, и после Регина делает то же самое, наблюда за тем, как содержимое пузырька на мгновение светится и так же быстро перестаёт. Миллс холодно улыбается и делает жест рукой: — После тебя.