До последнего вздоха

Эмма рывком открывает дверь своей комнаты, та громко бьётся о стену, оставляя внушительную отметину от ручки. С пальцев срываются клубы магии, которая, под стать её эмоциям, выходит из-под контроля. Эмма мечется по комнате, крепко обхватив себя руками, но вовсе не потому, что пытается заглушить рвущуюся энергию. Она не в смятении — она в бешенстве. Кровь приливает к лицу, и её то и дело бросает в жар. Тяжесть образуется в грудной клетке и наливается свинцом, заставляя неметь всё тело, Эмма прерывисто дышит, будто всё ещё находится там, в лавке Голда, и смотрит на сбитую с толку, но разъярённую Регину. Чем она, чёрт возьми, думала, когда целовала Миллс? Это отвратительное желание уничтожить её, подмять под себя, сломать, да что угодно, теперь отзывается неприятной горечью в горле. Эмма чувствует, как её губы всё ещё тяжелы тем ужасным проявлением её гнева и жажды растоптать врага — поцелуем. Каким образом она дошла до такой формы выражения своей ненависти, ей не хочется думать, потому что Эмма боится заглянуть внутрь себя и увидеть уродливое существо, способное на всё. Её рот сомкнулся на губах Регины, и в этом было столько животного, что от одной мысли Эмму начинает тошнить. Она хватает рукой себя за горло, пытаясь удержать расходящуюся от языка желчь, чтобы она не попала внутрь, где и без того всё выжжено. Вторую руку Эмма прижимает ко рту и глухо стонет, как если бы ей было нестерпимо больно. Так больно, что сил хватило бы только на слабый стон. Она останавливается перед зеркалом и пристально смотрит на себя. В её взгляде плещется презрение к самой себе, гнев, обращённый на собственную глупость, и неумение держать эмоции под контролем, но её ужасает то, что в нём отсутствует самое важное, что должно — сожаление. Эмма раскрывает окна настежь, едва не оборвав шторы, и холодный воздух врывается в помещение. Такой прозрачный и свежий, что она могла бы его пить, будь такое возможно. Он, словно дикое дыхание осени, наполняет комнату, касается всего, что в ней есть. Он оплетает тяжело дышащую Эмму, подобно шёлковым лентам, и сквозит меж её волос, небрежно сбрасывая их с плеч. Эмма не знает, когда успел подняться такой ветер. Вернувшись к зеркалу, девушка смотрит на своё лицо и кривится от следов чужой помады. Она вытирает рот так тщательно, что кожу начинает жечь, а ей всё кажется, будто он весь в чужих отпечатках. На пол падает несколько жёлтых листьев, и совсем некстати Эмма думает о тыквенных пирогах и чае с мёдом. Осень всегда ассоциировалась у неё с чем-то горячим и пахнущим выпечкой, со временем, когда люди спешат в тёплые дома, подгоняемые разгулявшимися ветрами. А ещё с холодными руками и частым перепадом температур. — Что случилось? — Эмма вздрагивает от неожиданности, и, повернувшись, испуганно смотрит на Ингрид, стоящую в дверях. Её взгляд переходит с Бланшар на повреждённую стену, и девушка благодарит все известные силы, что магия больше не срывается с её ладоней. Значит, она сможет солгать. — Небольшая размолвка с Региной, — тихо произносит Эмма, чувствуя, как наваливается усталость. Вся энергия куда-то испаряется, уступая место утомительной тяжести. — По всей видимости, они не хотят больше сотрудничать. — Что ещё? — нетерпеливо спрашивает Ингрид, зная, что это не всё. И в этот раз она хочет услышать больше. Эмма слишком многое умалчивает, и сейчас это непозволительная роскошь. Девушка замирает, не зная, как сказать, что не собирается больше ничего рассказывать, потому что её выходка касается только её саму и не имеет никакого отношения к семейным делам. Но это дичайшая чушь. Потому что её поступок способен затронуть всех. И Ингрид слишком проницательна, чтобы это упустить. — Она пыталась получить ожерелье силой, — отвечает тоном, говорящим, что больше не будет ничего объяснять. — ей не удалось. На этом мы и разошлись. — Хорошо, — говорит Ингрид, подходя к девушке. Она тянется к её лицу руками и обхватывает его, а потом долго смотрит в глаза, чуть хмурясь, — можешь оставить это себе, Эмма. Внутри девушки вспыхивает страх, что Ингрид каким-то образом известно, что на самом деле произошло в магазине Голда, но он быстро меркнет при мысли, что, возможно, женщина что-то и чувствует, но знать наверняка она не может. Поэтому Эмма просто кивает головой, осторожно накрывая её руки своими, чтобы опустить их. — Идём, я кое-что испекла, — лёгкая улыбка трогает губы женщины, когда она кивает в сторону двери, — но прежде закрой окна. Сегодня слишком холодно. — Мне нужно сначала принять душ, — Эмма борется с желанием вновь обнять себя руками. — Хорошо, но поторопись, потому что твой приятель, — Ингрид усмехается, — уже на кухне. Эмма закатывает глаза в раздражении: она совсем забыла о Киллиане. ________________________________________ Вода уносит следы прошедшего дня, но не смывает ощущений. Эмма всё ещё полна этим прикосновением. Чувством, будто часть Регины она унесла с собой, и теперь ей никак не избавиться от неё, не достать. Эта женщина заполонила её своей аурой, проникнув так глубоко, что Эмме хочется разодрать себя изнутри, лишь бы перестать её ощущать. Но есть то, о чём Эмма боится думать, — память Регины, и именно поэтому мысли сосредотачиваются на этом. Что делает сейчас Миллс? Мечется ли она так же яростно по комнате, как некоторое время назад сама Эмма? Знает ли уже Зелена? Или Регина не станет говорить об этом, принимая случившееся за своё личное поражение, о котором никто не должен знать? Неужели поступок Эммы, который она упорно не хочет даже в своих мыслях называть поцелуем, станет тем, что свяжет их своеобразной нитью мира, потому что люди не смеют говорить о таком. В этой тайне они будут едины, как кровные родственники, но не кровные враги. В этой тайне они будут ненавидеть друг друга ещё сильнее. Когда она спускается и заходит в кухню, то отмечает, как комфортно себя чувствует Киллиан. Так и должно быть, наверное. Он не обременён прошлым и бесконечной войной, ему полагается быть таким непринуждённым, закидывая в рот кусочек печенья и тут же улыбаясь вошедшей Эмме. — Своон! — радостно растягивает он, подвигая тарелку к ней. — Я тебя будто сто лет не видел, — он усмехается, а Эмма подавляет подступившую желчь от того, как он её называет. С ним бесполезно спорить. Раньше ей это нравилось, но не теперь, когда она знает, как ещё может звучать её имя. Если он назовёт её так ещё раз, то она взорвётся от ярости, крича ему, что она Бланшар, она чёртовая Бланшар! И тут же упадёт на пол, обхватывая себя руками и плача, словно маленький ребёнок, впервые осознавший что-то отвратительное и пугающее. Она — Бланшар. И это худшее, что с ней могло случиться. — Где ты был? — Эмма с трудом сглатывает и садится напротив Джонса, чувствуя, как Ингрид рассматривает их. — Ох, Эмма, — мечтательно тянет Киллиан, кладя печенье обратно на тарелку, будто потеряв всякий интерес ко всему, кроме своих мыслей, — я встретил женщину. — Ну, теперь ты знаешь, что существуют не только мужчины, — бросает Эмма, получая в ответ широкую улыбку. Она не помнит, когда сама могла улыбаться так же. — И кто же она? — девушка сдаётся, видя искренний и мягкий взгляд друга. — Я не знаю, — торжественно произносит Джонс, снова хватая печенье. — Но таких я ещё не встречал. Думаю, что задержусь подольше. Ингрид ставит перед ними кружки с какао и садится рядом, замечая благодарный взгляд Эммы, которая, сделав внушительный глоток, облегчённо выдыхает. Затем женщина переводит взор на Киллиана, увлечённо рассказывающего о встрече с незнакомкой с рыжими волосами. И Эмма видит перемену во взгляде тётки, но не придаёт этому значение, в то время как Ингрид едва хмурится, будто поняв что-то, что ей не нравится. Бланшар сосредотачивается на рассказе Джонса, чувствуя налёт чего-то, отдалённо похожего на радость. Она давно не видела его таким влюблённым, и это поразительно, что кто-то рядом способен пылать такими чувствами, потому что сама Эмма не помнит, каково любить кого-то. Никто из них не помнит. — А где отец? — она вдруг понимает, что не хватает недовольного и разочарованного голоса в их, на удивление, непринуждённой беседе. — Сказал, что в офисе появились какие-то дела, и он вернётся поздно, — поясняет Ингрид. — Я поднимусь наверх, — произносит Эмма, вставая из-за стола. — Не так быстро, — Эмма разворачивается и видит вошедшего Голда, он выглядит очень недовольным, что можно понять, но у неё не возникает никакого желания объясняться или тем более извиняться. — Я позвал вас обеих, чтобы объяснить, что, только объединив усилия, вы разбудите матерей. Это вообще возможно, не крушить всё на своём пути? — он повышает голос и крепче сжимает трость. — Пора научиться сосуществовать друг с другом под чужой крышей! — Что бы там ни произошло, — добавляет Голд уже спокойнее, хотя гнев всё ещё скользит в его тоне, — прямо сейчас мы все отправимся в мою лавку, которую я, кстати, уже убрал после импровизированного разгрома. Миллс тоже. Надеюсь, твой друг поможет с перемещением Мэри-Маргарет? Киллиан несильно воодушевлён, но отказать не может. А Эмма умалчивает о том, что в этом им могла бы помочь магия. Но, очевидно, Голд не в том настроении, чтобы предложить нечто подобное. — Вы знаете, что нужно делать? — спрашивает Эмма, когда они уже подходят к машинам. — Да, — сухо отвечает мужчина, — я изучил одну замечательную книжицу, которую нашёл среди разбитых вещей. Больше Эмма ни о чём не спрашивает его, погружаясь в мысли о том, что ей предстоит встреча с Региной. Она не знает, как себя успокоить, потому что все эмоции вспыхивают разом и даже те, свидетельствующие о той Эмме, которая в порыве животных чувств целовала врага. Она звонит Дэвиду, но попадает на голосовую почту, поэтому оставляет сообщение и садится в машину рядом с Ингрид, предпочитая не смотреть на бессознательную мать, чья голова покоится на плече Ингрид. Её вдруг охватывает такой ужас от этого состояния Мэри-Маргарет, которая сейчас так близко и так похожа на мёртвую. Эмма представляет себя такой же безжизненной, пустой оболочкой, такой же безликой, будто капля за каплей эта вражда вытянула из неё любые признаки жизни, эта семья… Глаза начинает жечь от слёз, но Эмма не хочет плакать, это только реакция организма на нахлынувшую панику. — Дыши глубже, — шепчет Ингрид, находя руку девушки и сжимая ее. И Эмма слушается, хотя совсем не хочет вбирать в себя этот воздух. Боже, она отвратительна самой себе из-за внезапно вспыхнувшей брезгливости. Мэри-Маргарет жива, она просто спит. Так почему «привкус» мертвечины не покидает Эмму? Может, потому что он принадлежит ей самой? Когда они прибывают на место, оказывается, Миллс привезли Кору, чтобы удостовериться, что и она проснётся. Киллиан кладёт Мэри-Маргарет на подготовленную Голдом кушетку и замирает, видя женщину, вышедшую из-за спины брюнетки. Взгляды Киллиана и Зелены сталкиваются, и они оба отступают назад, как если бы столкновение было физическим. Это привлекает внимание остальных. Эмма рвано выдыхает, когда понимает, что Зелена и есть та самая женщина, о которой рассказывал Джонс. Она поражена так сильно, что не сразу чувствует прожигающий взгляд Регины, стоящей рядом с кушеткой, где лежит Кора. Но потом всё же отвлекается и, собрав все силы, отвечает ей стойким взглядом, в котором нет ни вины, ни намёка на мысль о том, что произошло в этом месте. Регина пытается усмехнуться, но у неё не выходит, и Эмма чувствует своеобразную радость от того, что всё же причинила этой женщине тот вред, на который рассчитывала. Это чувствовалось. Но её мысли возвращаются к остолбеневшему Киллиану, и ей нестерпимо становится его жаль. А потом она смотрит на Зелену, и ей кажется, что она чувствует её каждой клеточкой своего тела. Рыжую бьёт дрожь, и это приятно Эмме, которая всё же ощущает укол вины перед Джонсом. Эта история любви могла быть красивой, если бы случилась. Но уверенность Эммы в её невозможности стремительно рушится, когда Киллиан произносит уверенное и твёрдое: — Это ничего не меняет, — к нему обращаются взгляды всех присутствующих. И самый тяжёлый принадлежит Эмме. В этот момент она не понимает, что Киллиан ничем не обязан её семье и вовсе не должен принимать чью-либо сторону. Его выбор касается только его самого. Зелена коротко вздыхает, словно не ожидала подобного. Они ничего друг другу не обещали, но он, узнав, кто она, не собирается отступать. Ему безразлична вражда семей, вся эта ненависть, змеёй обвившая присутствующих людей, и это даёт Зелене то, на что она не имеет права — надежду. Джонс, старательно отводя взгляд, выходит из помещения, надеясь, что Эмма не окликнет его и не пойдёт за ним. Эмме этого хочется. Так сильно, что она сжимает кулаки, убеждая себя — сейчас не время. Она так сильно злится и чувствует себя преданной: Киллиан не смеет любить человека, столько отнявшего у неё и продолжающего отнимать. Это нелепо, а ещё несправедливо. Но дело в том, что справедливость закончилась в тот момент, когда эти люди потеряли свою человечность, заменив её яростью и болью. Регина бросает неодобрительный взгляд на сестру и достаёт ожерелье. Напряжение усиливается, и если хорошо присмотреться, то можно увидеть всполохи оранжевых искр. Помещение наполняется чужой энергией, превращаясь в опасное место для каждого, кто здесь находится. И все они уже думают над тем, кто атакует первым, когда всё закончится. — Наденьте их, — говорит Голд, указывая на украшения. Он берёт из рук Регины триггер и поднимает его над Мэри-Маргарет. Кристалл зависает в воздухе, источая слабое свечение. Зелена и Ингрид помогают женщинам застегнуть ожерелья. Стоит только услышать щелчки, Эмма ощущает, как шею начинает жечь. По удивлённому выдоху Регины можно сказать, что она испытывает то же самое. Но они должны вытерпеть. Они слушают каждое указание Голда, становясь по обе стороны от Мэри-Маргарет. Эмма видит, как Регина презрительно морщится, когда ей приходится так же, как и девушке, взять Мэри за руку. Свечение кристалла усиливается, и раздаётся звук, похожий на монотонное гудение. Мэри-Маргарет резко выгибается, раскрыв рот, будто от боли, её глаза по-прежнему сомкнуты. Им приходится удерживать её, пока Голд говорит то, что нужно произнести. Всего несколько слов, которые даются сложнее раз за разом, как если бы после каждого произнесённого звука меж губ разливалось кипящее серебро. Синие всполохи разрывают пространство, воздух становится гуще, и Зелене, Голду и Ингрид приходится отступить к стене от возникшего зарева. Магазин трясётся как при землетрясении, и слышится звон вещей, падающих с полок. Раздавшийся крик, больше напоминающий рёв на высоких нотах, производит оглушающий эффект, и после яркой вспышки энергии всё вдруг становится таким привычным. За исключением Мэри-Маргарет, на чьей груди покоится кучка пепла, кожа под которым выглядит воспалённой. Она делает глубокий вдох и только потом резко выдёргивает руку из ладони Регины, которая тут же бросается к закашлявшейся матери. Обе женщины выглядят всё ещё бледными и слабыми, но, несмотря на это, у них находятся силы на злость. — Ты это сделала, — грозно шипит Кора, вставая и направляясь в сторону Мэри-Маргарет. Эмма встаёт на её пути, но Миллс отталкивает её потоком энергии, из-за чего девушка приземляется прямо на Ингрид. Они обе падают. — Кора, — пытается вмешаться Генри, но Регина останавливает его жестом руки. Она не хочет схватки сейчас, но отцу лучше не вмешиваться. Голд выходит вперёд, но Мэри-Маргарет опережает его, отбросив Кору к дальней стене. Что ж, он не успел. Или не хотел. Старшая Миллс ударяется головой и падает без чувств. Слышится гневный рык, но Эмме удаётся отразить огненный шар, выброшенный Региной, от матери, чем она обращает ярость младшей Миллс на себя. О, да, сейчас она отыграется. Этот бой будет самым личным из всех возможных. Эмма кричит Ингрид, чтобы она убиралась из лавки как можно скорее, но Зелена, оскалившись, направляется в её сторону, желая расправиться с ней без помощи магии. У Ингрид нет активных сил, и Зелена хочет получить удовольствие, забрав её жизнь собственными руками. Всё повторяется с одним только дополнением — Мэри-Маргарет поднимает рыжую в воздух и швыряет её с такой силой, что каждый мог бы поклясться, что слышит, как осколки и щепки разбитого шкафа, вонзаются в тело Зелены. Эти чёртовы шкафы. Она падает без сознания, и Эмма видит, как Регина молниеносно оказывается рядом с ней. Всё происходит как в замедленной съёмке. Снова. Эмма, поддавшись ступору, наблюдает за тем, как Регина падает на колени перед сестрой, дрожащими руками выдёргивая крупные осколки из её спины. Кровь стекает по лицу женщины, когда младшей Миллс удаётся перевернуть сестру, удерживая её на руках. Эмма следит за тем, как по искажённому лицу Регины текут слёзы, женщина что-то невнятно бормочет, хлопая сестру по щекам. Это чертовски страшно, так страшно, что девушка всё ещё не может пошевелиться. Она смотрит, не моргая, как Регина пытается привести сестру в чувства, но уже знает, что она мертва. Зелена мертва. — Эмма, нужно уходить, — откуда-то издали доносится голос матери. А затем она слышит крик. Яростный и скорбный. Она никогда не слышала, чтобы человек так кричал. Её накрывает дрожь: ледяные волны расходятся внутри, жаля своим беспощадным холодом. Эмме больно. Она готова кричать вместе с Региной, потому что Зелена мертва. Эмма так её ненавидела и столько раз желала ей смерти, но теперь, глядя на мёртвого врага, не способна ощутить ничего, кроме ужаса и боли. Скорбь уродует Регину, на которую страшно смотреть теперь, когда она качает на руках мёртвую сестру и умоляет её очнуться. — Та фотография у меня, слышишь? — её пальцы впиваются в плечи безвольного тела, захватив несколько прядей волос. — Я никогда бы не разорвала её. Пожалуйста, открой глаза, — Регина почти воет, умоляя мертвую женщину сделать вдох. В грудной клетке нещадно жжёт, будто в неё поместили тысячи раскалённых игл. Всем этим чувствам невыносимо тесно внутри: Регины не хватает, чтобы вмещать их, они разрывают её. Она почти не чувствует пальцев, крепко сжимающих плечи Зелены. — Я тебя люблю. Это становится последней каплей. Будто кто-то небрежно опустил занавес, и тот упал на пол, обнажая уродство каждого находящегося здесь. Реальность словно сменила цвет, обрушившись осколками, не ранящими кожу, но вспарывающими сознание. До каких пор они будут отдавать самое дорогое во имя кровожадной твари, кормящейся на их ненависти друг к другу? Неужели они и теперь не чувствуют боли от чужих потерь? Теперь, когда они так едины в своей ярости, что должны бы ощущать каждый болезненный молоточек, колотящий по их сердцам. Эмма всё ещё не контролирует собственное тело, когда руки матери разворачивают её и тянут за собой. «Нечто дорогое» — слышится в памяти, и она, не заметив фатальность, отразившуюся в глазах Ингрид, застывшей у выхода, сопротивляется матери. — «Потери врага — мои потери». Регина слышит только вскрик Мэри-Маргарет: — Эмма, какого чёрта ты делаешь? А потом видит бледное лицо девушки, опустившейся рядом. В её глазах страх и неверие в то, что она собирается сделать. Она ломает себя так ощутимо, что Регине хочется закрыть её лицо, чтобы не видеть этого. Эмма долго смотрит в карие глаза, в которых больше нет слёз, а потом склоняется над Зеленой, замирая над её губами. Она чувствует это. Магию чудовищной силы, которая расцветает внутри неё, поднимается и несётся к груди. Эмма накрывает губы Зелены своими, ощущая, как жалящее тепло изливается в рот женщины. Их окружает свет, который будто стирает крик Мэри-Маргарет где-то там, за её спиной. Эмма наполняет Зелену исцеляющей магией, переставая ощущать себя в этот момент человеком. Сейчас она — проводник жизни. Эмма отстраняется резко и болезненно морщится. Она смотрит на поражённую Регину, а потом слышит, как Зелена делает вдох. Разъярённая мать кричит на неё, на что девушка говорит чуть слышно: — Однажды Зелена забрала у меня жизнь, теперь я обязываю её до конца своей. Регина прижимает сестру к себе крепче, с ужасом глядя в серые глаза напротив, а затем так же тихо произносит: — Ты лжёшь, Эмма. А потом они уходят, не видя самое настоящее волнение на лице очнувшейся Коры, и не слышат ироничного: — Я мог бы убить вас всех, — возможно, Голду когда-то так и следовало сделать. ____________________________________________________ Киллиан ждёт их дома. И Эмма знает, что этот разговор будет в разы сложнее, чем разразившийся скандал. Вернувшийся Дэвид не вмешивается, продолжая крепко сжимать руку кричащей жены. У него ещё будет время на осуждение поступков дочери. — Ты предпочла бы быть убийцей? — гневно шипит Эмма, взмахивая руками. Ей осточертела эта вражда и всё, что с ней связано. Она должна была игнорировать просьбы семьи вернуться. Всё было бы иначе: она не проходила бы все эти круги ада один за другим. — О чём я говорю, вы ведь и есть такие. Безжалостные монстры. Все мы! — добавляет она, видя изменившееся лицо матери. Она так хотела её обнять, найти утешение в её тепле, но эта женщина сейчас кто угодно, но только не мать. И к ней Эмма не хочет прикасаться. А потом все замолкают, и Эмма не может понять, в чём причина возникшей тишины, пока не видит, как стремительно падают на ковёр алые капли. Откуда кровь? Она не сразу осознаёт, что кровоточит сама, и что это с ней что-то не так. Эмма падает на пол, чувствуя себя в каком-то вакууме, лица людей, склонившихся над ней, кажутся такими далёкими, а тело онемевшим. Она не знает, что в этот момент её разбивает припадок. А потом всё темнеет. Когда она открывает глаза, за окном уже светло. Тело будто свинцовое, а голова нещадно болит. Свет раздражает её, и девушка зажмуривает глаза, потому что накрыть их рукой нет сил. В памяти всплывают последние события, и невыносимая тяжесть становится совершено непосильной. Она снова отключается. И в следующий раз, открыв глаза, чувствует себя более живой. С краю постели сидит Мэри-Маргарет, и Эмма понимает, почему её руке так горячо. Женщина держит ее в своей ладони. — Сколько я была без сознания? — собственный голос кажется чужим и незнакомым. — Почти два дня, — произносит Мэри-Маргарет, помогая дочери приподняться. Она подаёт ей стакан с водой и наблюдает, как Эмма жадно пьёт, а потом громко выдыхает. Девушка прикрывает глаза, чувствуя, как влага приятно холодит пылающее нутро, а потом смотрит на мать. — Я рада, что ты очнулась, — Мэри-Маргарет заметно хмурится, вспоминая время, проведённое под воздействием проклятья. Она не станет говорить дочери, каким пыткам подверглось её сознание. Хватит с неё потрясений. — Благодаря тебе, — женщина мягко улыбается, накрывая щёку Эммы рукой, — но нам всё ещё предстоит о многом поговорить. Эти слова отзываются в Эмме зудящим раздражением, и она чувствует потребность высказать матери всё, что думает, а потом рассказать ей о том, как она целовала Регину Миллс и ей понравилось. Пусть это будет дичайшей ложью, пусть она навредит не только матери, но и себе, сейчас Эмма хочет просто сделать ей больно, чтобы она больше никогда с ней не заговорила. Разумеется, Эмма не станет так поступать. Чувство вины за такие желания снова вспыхивает в груди, и она говорит о том, что хочет спать, а после отворачивается, надеясь, что Мэри догадается оставить её одну. ____________________________________________________ Голд достаёт бутылку виски, наливает большую порцию и садится в своё любимое кресло. Ему не стоило бы пить, но сейчас ситуация того требует. После нескольких глотков ему удаётся расслабиться и не думать об очередном погроме, что устроили Бланшар и Миллс. Возможно, ему следует нанять рабочих, которые будут приводить его магазин в порядок, но мысль о том, что придётся впускать совершенно чужих людей в его обитель, где они будут касаться его драгоценных вещей своими руками, прогоняет подобные желания. Сегодня он видел, насколько сильна Эмма, и это поразило его до глубины души. Такого рода сила невероятная редкость, и вот она снова досталась кому-то, кто даже не знает ей нужного применения, кому-то, кто не заслужил ничего из того, что имеет. О, эти глупые девушки и юноши, растрачивающие свой потенциал зря… Он был удивлён тем, что Эмма вернула к жизни Зелену. Вид мёртвой дочери никак не задел его, но повлиял на Эмму Бланшар с большим и никчёмным сердцем. Почему все его родственники такие идиоты? Вместо того, чтобы добить Миллс, Эмма играет в чёртову Спасительницу. Мужчина допивает остатки на дне стакана и, отставив его, думает о том, что, возможно, ещё не время. Проблема лишь в том, что у него его слишком мало. Эти семьи уже похожи на угли, всё ещё тлеющие своей ненавистью, они так отчаянно за неё цепляются, что не видят ничего вокруг. Годами истребляя друг друга, они не замечают главного — они всего лишь орудие в чужих умелых руках. Голд откидывается в кресле, закрыв глаза. Воспоминания стройной вереницей возникают в его сознании, и он улыбается. — Это Кора, — радостно сообщает Леопольд, его улыбка так раздражающе искренна, что приходится стиснуть кулаки, — моя невеста. Голд ошарашенно смотрит на девушку, стоящую рядом с братом и крепко держащую его за руку. Она улыбается, и лёгкие ямочки на щеках становятся более заметными. — Очень приятно познакомиться, — её мелодичный голос наполняет пространство, её движения так легки и непринужденны, она словно бабочка, трепещущая над цветком. Кора протягивает руку, и Роберт принимает её, осторожно пожимая. — Мне тоже, — говорит он. Не сводя с девушки глаз. Он столько раз видел её в городе, собираясь подойти к ней и познакомиться, но никак не мог решиться. А теперь его самодовольный брат крепко держит её за руку, будто она его собственность. Он так давно её любит. Но Леопольд. Этот вездесущий Леопольд снова отнял то, что должно принадлежать ему. Но теперь, теперь-то Голд будет сражаться, во что бы то ни стало он получит желаемое, а если Кора сделает неправильный выбор, они оба пожалеют. Но Кора так влюблена. И её вина заключается в том, что она влюблена не в того брата. Поэтому платит слишком дорогую цену. Они все платят.