До последнего вздоха

Товарищи, эта глава была поделена на две части. переписана 10 раз, потому что, падла, не хочет выходить такой, какой задумана, но я приблизилась к тому, что хотела здесь сказать. Вторая часть будет не скоро, поэтому я решила, что стоило бы выложить эти несколько страниц. Сцена в конце, если честно, вообще не получилась. Но в данном случае, лучше не выйдет, потому что я тороплюсь выложить уже готовые сцены и это, блин, мешает мне нормально работать. В общем, если кто-то ещё дочитал до этой строки, уж потерпите немного. Дальше сё буит как нада. Тусклый фон сизого неба раскрашен ярко-розовыми облаками вперемешку с тёмно-серыми. Они похожи на клочки сладкой ваты, из-за чего возникает желание попробовать их языком. Если бы только он мог дотянуться до неба. Будь такое ему под силу, Киллиан прослыл бы Богом, с чьим могуществом он мог бы изменить всё вокруг. Эмма бы не понесла столько потерь. Зелена не была бы той, кто виновен в почти каждой беде Эммы. Зелене самой никогда не было бы больно. Никому из них. Но даже с тем осознанием, что магия реальна, не в её силах что-то изменить для этих семей. Поэтому он вынужден стараться не пересекаться с Эммой, по-прежнему оставаясь в её доме, искать встреч с Зеленой, надеясь, что когда он вернётся, то никто из семейства Бланшар не захочет уничтожить его своей магией. Ведь он всего лишь человек. Человек, оказавшийся между двумя яростными огнями. И какой из них жжёт сильнее, он не знает. На улице становится всё прохладнее, несмотря на то, что солнце уже скользит своими лучами по земле. Наверно, это потому что они не греют. Над городом сияет неправильное солнце. И всё в этом городе причудливо: деревья с неестественно изогнутыми ветвями, люди с их магией, бесконечные ковры из опавших листьев, поднимающихся от земли, когда набеги ветра становятся резче и сильнее. И осень в городе представляется ему несчастной женщиной, бродящей по этим улицам и роняющей свои слёзы-листья. Ему кажется, она с лёгкостью заходит в каждый дом, садится у окна, пьёт терпкий сидр и шелестит сквозняком. И комнаты после неё холодные. В потоках раздумья Джонс выходит на улицу, где по обе стороны от дороги всюду растут яблони. Он никогда не видел таких ярких и красивых плодов. Гладкая кожица и ни с чем не сравнимый аромат. Ветки гнутся к земле, и он почти слышит треск, а потом подходит ближе и срывает несколько яблок, из-за чего ещё парочка сыплется на землю и с сочным хрустом раскалывается. Откуда-то веет дождём. Киллиан долго стоит у чужого порога, держа в руках яблоки, и не знает, действительно ли стоит постучать в дверь. За окном мелькает чей-то силуэт, и он понимает, что теперь не уйдёт. Когда Зелена открывает дверь, они оба долго молчат. Она выглядит измученной и бледнее, чем в прошлые разы. Джонс протягивает ей яблоки, и она улыбается, но не по-доброму. Такой он её ещё не знает. Женщина берёт одно и выходит, она направляется куда-то за дом, и Киллиан понимает, что должен пойти за ней. Волосы её, растревоженные ветром, качаются из стороны в сторону, и хочется протянуть руку, чтобы обмотать пряди вокруг пальцев. Это, должно быть, приятное ощущение. Зелена не позволяет ему трогать свои волосы. Она вообще мало что ему позволяет. И эта дистанция отравляет его существование. Он ведь не Бланшар, чёрт возьми. Так почему бы не дать ему возможность стать чуточку ближе? Старый фонтан всё ещё полон воды, в которой плавают листья и прочий мусор. Она садится на край чаши и внимательно смотрит на него. А Джонс не знает, что сказать. Теперь, он будто растерял все слова, и нет ни единого способа нарушить эту тишину. Зелена протирает жёлто-зелёный бочок ладонью, а потом впивается в него зубами. Этот звук заставляет Киллиана улыбнуться, и это, кажется, немного разряжает обстановку, потому она ест яблоко, в воздухе струится тонкий кисловатый аромат, и в волосах у неё путается ветер. А потом Зелена протягивает яблоко к нему, чтобы Киллиан откусил сладкой мякоти. На самом деле оно ужасно кислое, но никто из них не говорит об этом. Руки её пахнут пряными листьями и мокрой хвоей, будто Зелена только что вышла из леса. И на её коже ещё живо его дыхание. Джонс роняет остальные плоды к её ногам, когда Зелена внезапно целует его. И на губах её кислый сок. В ней нет ничего тёплого, и целовать её — значит глотать лёд из сока мяты — в груди так жжёт от холода и свежести, но остановиться нет ни сил, ни желания. Потому он сжимает её крепче и гонит прочь все мысли о том, что эта женщина была мертва. Он не хочет думать, что чувствовала Эмма, целуя её, потому что это не было поцелуем, но не может не ощущать той леденящей тоски, что затопляет его, от мыслей, что Эмма могла оставить её недвижимой. — Это что-то изменило для тебя? — спрашивает он, когда Зелена отстраняется и снова откусывает от яблока. Она долго молчит, избегая смотреть на него, а потом едва уловимо качает головой. И ему становится страшно, потому что надежда на то, что возвращение к жизни приведёт к миру между этими людьми, раскалывается на сотни осколков. Но она говорит: — Я не знаю, — и в этот раз действительно честна. Она запуталась в том, что чувствует. Стала ли её ненависть к Бланшар меньше? К Эмме? Нет, но что-то теперь иначе. И она ненавидит Эмму за это ещё отчаяннее, чем прежде. — Тебе нужно идти, — говорит она, бросая огрызок в воду, и на её глади тут же расходятся круги, — а меня ждёт сестра. _________________________________________________ Регина ходит по дому едва заметно, будто за эти дни обратилась в тень и теперь скользит по тёмным углам особняка, ища в них укрытие от любого взгляда. Она не говорит с матерью, отказываясь дать своей невысказанной тоске свободу, она игнорирует тихие вздохи отца и его попытки наладить какое-то общение в семье. И только в комнате Зелены она, будто сняв свою плетёную из теней шаль, обретает плоть. Регина остаётся окутанной тревогами и странным жгущим в груди чувством. Оно говорит с ней, только голос у него такой глухой и в то же время скрипучий, что слов не разобрать. В доме так холодно, но все окна открыты, словно в летнюю пору. И осень заглядывает в каждое, бросает листья на пол, разрывается на запахи, складывает мелодии из своих пожелтевших соцветий. И они играют тоску, распадаются на аккорды горечи и утрат, они как сотни слепых птиц бьются о стёкла открытых окон и не могут покинуть этот дом. Как не может Регина. Эта её осень, как тысячи сразу, жалит так искусно, что боль почти благословенна. Она как поцелуй Эммы. Или это поцелуй Эммы подобен бесконечным осеням, Регина не знает. Это заставляет её бояться, потому что в тот момент, как рот Эммы сомкнулся на её губах, ненавидеть её стало так легко и непринуждённо, будто ненависть обратилась чистой родниковой водой и начала литься отовсюду, омывая каждый край обугленных душ, соединившихся в нелепости одного действия, пробудившего внутри них зверя. Зелена заходит в комнату на цыпочках, будто боится кого-то разбудить, садится на постель и тянется к Регине, которая вздрагивает от ощущения холодных рук на своей коже. Она не чувствует раздражения, не сбрасывает ладоней со своих плеч, напротив, щекой прижимается к холодным пальцам. И они сидят в своём непоколебимом молчании, пока осень гнездится в каждой постели и на каждой полке их мрачного дома. Они не стали ближе, но страх потери крепко сжал обеих в своих тёплых ладонях и не даёт им разлучаться надолго. — Что мы будем делать? — Зелена нарушает тишину, и это не выглядит неправильным. Возможно, даже становится легче, потому что боязнь слов лишь усиливает непонятное чувство тревоги. А оказавшись произнесёнными, слова уже не кажутся чем-то угрожающим, потому что это уже случилось, и нужно только справиться с последствиями. — Выживать, — шепчет Регина, а потом встаёт и награждает сестру лёгкой улыбкой. И они смотрят друг на друга, будто бы на самом деле понимая, что происходит. А потом Регина уходит. _________________________________________ Если бы оставался ещё тот, кто помнит, что у Коры Миллс была добрая душа, то Кора убила бы этого человека своими руками, потому что жить нужно, не позволяя воспоминаниям пошатнуть то хрупкое эмоциональное равновесие в настоящем. Кора дорожит своим контролем и не собирается сидеть в этом душном кабинете, предаваясь ненужным обрывкам прошлого, где было слишком много надежд, но в конечном итоге не осталось ничего, кроме боли. Такая боль уродует до неузнаваемости. Превращая человеческое сердце в месиво из ненависти и отголосков трагедий. Уж Коре Миллс это известно. Имея достаток и семью, о которой любой человек молил бы все известные силы, она не может насладиться тем, что у неё есть, потому что счастью не пробиться сквозь плотную пелену предательства и отвратительной лжи, осыпавшей Кору в молодости и ставшей ей плодородной почвой. У Коры столько сожалений, но ещё больше ненависти и боли, которые она предпочитает прощению. Потому что её история из тех, где хороший конец всего лишь несколько букв на пожелтевшей бумаге. — Ты согласился связать наши жизни, — она не спрашивает. Эти слова звучат суровым утверждением, и любой бы ощутил острую необходимость оказаться где-нибудь вне поля зрения этой женщины, но Голд лишь криво усмехается и даже не думает о том, чтобы уйти. — У меня не было выбора, — он рассмеётся, если продолжит эту фразу, потому что слова «я хочу прекратить эту вражду» из его рта будут звучать шутовской тирадой. — Я всего лишь пытался соблюсти равновесие. Кора коротко смеётся, а потом откидывается в кресле, чуть запрокинув голову. Он смотрит на неё почти с обожанием, тем, которое всегда было присуще Голду, когда дело касалось этой женщины. И это так странно, потому что он уже давно ничего не чувствует ни к ней, ни к кому-либо другому. Словно когда-то эта женщина вытащила из него любые чувства, на которые он когда-либо был способен. Винит ли он её в этом до сих пор? Да. — Ну, разумеется, — бросает Миллс, переводя взгляд на мужчину. Как же он постарел. Выглядит таким хрупким и беспомощным, но она-то знает, что это лишь иллюзия. Он сильнее их всех вместе взятых. Хитрее, умнее, а ещё злее. — Ты мог просто позвонить, зачем приходить? — Хотел убедиться, что с тобой всё в порядке, — и это почти правда. Он понимает, теперь он, наконец, понимает, что они нужны ему все. — И, возможно, узнать, не хочешь ли ты пойти туда вместе со мной? — Это не понравится твоим родственникам, — женщина проводит пальцем по поверхности стола и внимательно изучает оставшуюся полосу, разрушившую пыльный покров. — Конечно, я хочу. _________________________________________ — Помнишь старое кафе на углу улицы? — её голос звучит иначе в телефонной трубке, и она представляется Эмме почему-то нарисованной. Это не цветной рисунок. Тот, кто её рисовал, использовал только один карандаш. И это было так давно, что она почти истёрлась по краям. Её так легко смять, испортить и без того нечёткие линии краёв, но середина останется нетронутой, даже если продолжать комкать бумагу часами напролёт. — Да, — Эмма отвечает сухо, не вкладывая в слова неприязни или привычной ненависти. Потому что нарисованную Регину так легко потерять, а она предпочла бы носить в пропахшем еловыми шишками кармане этот бумажный ком. Так она причинит ещё больше боли, а может даже сбережёт чёрно-белый силуэт от выцветания. — Через полчаса, второй этаж, комната с перевёрнутой восьмёркой. — Зачем мне приходить? — всё закончится, как и любая другая встреча. Зачем переживать лишние совместные эпизоды? — Потому что мне нужны ответы, — как и любому в этих семьях. Если бы они знали друг о друге и о себе немного больше, возможно, им удалось бы сохранить друг друга невредимыми. — Я должна быть на городском собрании по поводу торжества. Ты тоже. — Мы не придём. _________________________________________________ Эмма не злится, когда находит Регину в старом потрёпанном кресле, в полутёмной комнате, и она молчит. Будто идея этой встречи принадлежит Эмме, а не ей. Девушка опирается о дверь спиной и заводит руки назад, придавливая их тяжестью своего веса. — Почему бы тебе не задать свои вопросы? — говорит ей Эмма. Она не злится, потому что за жестокостью, которая расцветает в ней, злости не уместиться. Это такое большое и объёмное чувство, когда неимоверно хочется нанести вред, заставить открыться каждую рану. Оно было с Эммой все эти дни, и только теперь чётким осознание прорывается наружу. Регина будит в ней жестокость. И Эмме становится страшно, что она понимает это только сейчас, когда на самом деле она была жестокой всегда. Регина улыбается. Эти её улыбки выбивают почву из-под ног, будя какого-то другого человека внутри каждого, кому приходится это видеть. Женщина встаёт и делает несколько шагов вперёд, а потом замирает посреди комнаты, да так, что тусклый свет лампочки прокладывает тяжёлую и неровную тень на её лице. Эмма почему-то находит это красивым. — Почему ты спасла Зелену? — и когда Эмма, усмехнувшись, открывает рот, чтобы ответить, Миллс быстро добавляет, — скажи мне правду. Или я просто убью тебя прямо здесь, и неважно, что последует затем. — Я думала, что ты хочешь спросить, почему я тебя поцеловала, — сегодня Эмма смотрит на свой поступок иначе. Он не тяготит её, не причиняет боли. Потому что сегодня она невероятно жестока. И хочет, чтобы Регина знала. Миллс снова приближается, склонив голову и пристально глядя в лицо девушки. Она знает, что тогда произошло, и наслаждается тем, что Эмма отчаянно хочет сказать свою версию, правильную версию. Но Регине она не нужна. Миллс не даст Эмме сказать той правды, что давно разгадана. Пусть Эмма мучится своей невысказанной историей. Это так естественно — выражать свою ненависть через унижение и попытку получить контроль над тем, кто заставляет ярость звучать на октаву выше, расширив диапазон. Это так страшно — знать, что эта девочка и есть путь к выражению. — Я не была готова к потере, — говорит Эмма, отталкиваясь от двери и делая шаг в сторону Миллс, — даже врага. А сейчас, — она кружит вокруг Регины, невесомо задевая её плечом, — я вдруг поняла, что хочу навредить тебе, — Эмма останавливается позади женщины, закрывает глаза, прислушиваясь к её дыханию, вдыхая запах её духов, который, кажется, становится сильнее. Нужна только провокация. Регина разворачивается и бьёт Эмму по лицу. Её голова резко дёргается в сторону, но она не чувствует, когда щёку начинает жечь, потому что в этот момент резко толкает Миллс к старой, неровно застеленной кровати. Женщина падает, и Эмма садится сверху, занося ладонь, чтобы ударить её в ответ. Но рука так и остаётся отведённой, Бланшар тяжело дышит, гневно глядя в лицо Регины, чья грудная клетка быстро поднимается и опускается. — Ну же, давай, — шипит Регина, приподнявшись и тут же упав обратно. Её волосы размётаны по затёртому покрывалу, глаза блестят не то от гнева, не то от ожидания, и это кажется почти правильным, хотя в сложившейся ситуации не может быть ничего естественного, потому что они хотят ступить на дорожку без обратных указателей. Шаг за шагом, всё ближе к краю, где балансировать над бездной — всё равно, что просто упасть вниз. И Эмма понимает, что не может ударить, вдруг ощутив себя застывшей в том самом полёте, когда вершина уже далеко, а до дна великая бесконечность. Эмма смотрит на Регину, впервые осознав, что нужно делать. Это оказывается так легко, что кажется нелепым. Она наклоняется, тут же чувствуя, как ворот пиджака Регины касается её ключиц, и целует её. Регина отвечает ей, нарушая своё обещание, прозвучавшее в лавке Голда. Поцелуй выходит жестоким, несдержанным. Губы Эммы сухие и тёплые, в то время как губы Регины холодные и влажные, то ли от помады, то ли от слюны. И Эмма всё отчаяннее цепляется за них, захватывая то верхнюю, то нижнюю, пока не сталкивается с языком Миллс, переключая внимание на него. Ощущение влажной и мягкой плоти во рту рождает то самое ощущение чего-то совершенного, но не в привычном понимании этого слова. Ощущение, которое может возникнуть, лишь когда касаешься врага так, как никогда не коснулся бы самого близкого человека, когда осознание того, кто они и кем приходятся друг другу, не исчезает между грубыми прикосновениями и поцелуями, больше походящими на укусы. Рука Эммы безошибочно находит шею Регины и обхватывает. Холодные пальцы на горячей коже рождают дикий контраст, от которого хочется разорвать прикосновение и сделать его ещё более ощутимым одновременно. Миллс рвано выдыхает от крепости хватки, когда тонкие пальцы сдавливают сильнее. Сама она цепляется за бёдра Бланшар, да так крепко, что после обязательно останутся синяки. Но Эмма терпит, будто это единственный путь к избавлению. Вот только от чего, они теперь уже не знают. Она углубляет поцелуй, ловя гортанный звук, изданный дёрнувшейся Региной, и убирает руку с шеи женщины, находя её ладони на своих бёдрах. Эмма с силой сжимает её пальцы, и Регина шипит от боли, оттягивая нижнюю губу девушки. А потом Миллс сталкивает Эмму с себя, перевернув на спину и нависнув над ней. Её глаза горят ненавистью и презрением, а ещё желанием, которое сквозит в каждом их действии. Они обмениваются своей яростью, стирая боль прошлого прикосновения. Регина заводит руки Эммы над головой и крепко держит, пока целует шею, зажимает кожу зубами, оставляя болезненные отметины и слушая, как девушка выдыхает от боли. И Регина чувствует, как эта удовлетворённость гнездится где-то под рёбрами, рождая чувство комфорта, потому что сейчас её ненависть так легка и правильна, что она ещё отчаяннее целует ключицы Эммы, прикусывая кожу и проводя по ней языком. Она хочет сделать ей больно, оставить отметины и позволить Бланшар сделать то же самое, чтобы помнить, что они делали друг с другом. Чтобы, встречаясь в сражении, они думали о том, как позже сорвут друг с друга одежду и выразят весь свой гнев, задыхаясь и не смея сорвать своё имя с чужих губ. Свободной рукой Миллс скользит по ткани блузки Эммы, забираясь под неё и больно сжимая кожу на боках. Эмма напрягается, но Регина обходит стороной её шрам, не решаясь коснуться его, только не так. И Бланшар благодарна ей за это. А потом пальцы Регины грубо ласкают её, доставляя странное удовольствие, почти болезненно. В глазах девушки мутится, будто её накрывает густая пелена белого дыма, поглощая и скрывая всё вокруг, пока Регина продолжает движения рукой. В груди становится слишком тесно, тяжело, словно внутри вдруг образовалась груда камней, и Эмма пытается дышать глубже, чувствуя, как камни переваливаются от каждого её движения. Регина двигает бёдрами, усиливая давление пальцев, и склоняется над лицом Эммы, ловя её вздохи, она закрывает глаза. Чёрные волосы женщины падают Эмме на лицо, и она выгибается в спине, наконец, приходя к финалу. Они проводят вместе ещё два часа, показывая свою жестокость, терзая друг друга, теряясь между криками. Ни нежности, ни намёка на заботу. Только животные инстинкты и жажда обладать, чтобы выразить свою боль. Они обращаются в музыкальные инструменты в руках друг друга и рвут струны, наслаждаясь диссонансами, рождёнными ими. А после они возвращаются в свои миры, где их ждёт очередная беда.