До последнего вздоха

Удивительно, как ради человека, с которым связывает лишь ненависть и море боли, она предала свою семью. Нет, удивительно, что она об этом ни капли не жалеет, ни в тот момент, когда встречается с встревоженным взглядом Ингрид, которую предавала несколько часов подряд самым подлым образом, ни когда слышит ярость и отчаяние в голосе матери, что-то кричащей в трубку, когда Эмма, наконец, отвечает. Ни в тот момент, идёт по больничным коридорам, не испытывая чувства страха, потому что всё это она уже проходила. Но на самом деле Эмма не предавала никого, кроме себя самой. Потому что произошедшее в гостиничном номере касается только неё самой, её и Регины Миллс. Эмма ждала, что её сознание начнёт разрываться от сожалений, ужаса и чувства вины, но ничего этого не произошло, и теперь она ощущает ледяное спокойствие, завоёвывающее всё новые территории внутри её сердца. Оно тоже будет таким же холодным. Ингрид встречает её у больничной палаты, молчаливо идёт позади, направляя едва ощутимыми прикосновениями к локтю. Эмма чувствует её взгляд, холодный и пронизывающий какой-то серой и почему-то блестящей фатальностью. Девушка ощущает, как она расползается меж лопаток, огибая выступающие косточки, как совсем недавно пальцы Регины, и просачивается сквозь кожу внутрь, облачив перед этим все позвонки и сжав их до боли. Эмма подёргивает плечами, пытаясь избавиться от этого чувства, но оно не исчезает. Только становится больше. И тогда она останавливается, чтобы побороть это ощущение — она смотрит Ингрид в глаза и впервые не видит в них любви и поддержки. Она знает. Она, чёрт возьми, знает. Но чего ждёт, раскаяния, может, вины? Эмма её не чувствует, и грязной себя она тоже не чувствует. Всё было правильно, необходимо, и она не жалеет о сделанном. А то, насколько ей самой от этого тяжело, не касается никого, даже Ингрид. Эмма всегда жила так, как от неё этого ждали, она ненавидела, она защищалась и нападала. Она была частью чужой войны, столько лет, столько чёртовых лет, пропитанных скорбью и кровью, и теперь у неё своя, и то, каким образом она будет сражаться, решать только ей. Поэтому она выдерживает то, чем одаряет её Ингрид, — одиночество, потому что эта женщина была единственным человеком, который мог безболезненно подойти очень-очень близко и дотронуться до всего больного и повреждённого. А теперь они по разные стороны, и обе это знают. Эмма переживёт это, выместив боль на теле Регины в следующий раз. — Моя девочка, — шепчет Ингрид, чей взгляд вдруг теплеет, но только на мгновение. Она приближается и обнимает Эмму, как того, кого нельзя спасти. И тепло её рук ранит кожу, то, что она испытывает в этот момент, укутывает Эмму, и тогда ей становится нестерпимо больно, и она прижимается в ответ так сильно, что женщина выдыхает. — Мне так жаль. Бланшар-младшая только усмехается, отстраняясь, и входит в палату. — Где ты, чёрт возьми, была? — Мэри-Маргарет зла, но именно поэтому сейчас выглядит жалкой, а вовсе не пугающей или, тем более, укоряющей. Эмма ощущает лишь толику презрения и не знает, что с этим делать. — У меня были дела, — бросает она безразлично и сдерживает горькую усмешку, наблюдая за сменой эмоций на лице матери. Женщина смотрит на неё, будто на чужую, как на кого-то мерзкого и нежеланного. Эмме могло бы стать больно, но сила переживаемых сейчас эмоций не сравнится с привычной мощью, а потому не несёт в себе боли, которая могла бы пробраться в её сердце. — Что произошло? — она смотрит на бессознательного отца, но не видит никаких повреждений, значит, не случилось ничего, что не могла бы исправить магия. — Ты бы знала, если бы не исчезла «по делам», — грубо отвечает старшая Бланшар, — и этого бы точно не случилось, будь ты рядом с семьёй. — Я оставила прежнюю жизнь ради того, чтобы быть с семьёй, — она знает, что играет на чувстве вины Мэри-Маргарет, но не хочет останавливаться, даже видя горечь, возникшую на лице матери. — Я отдала вам достаточно, даже тогда, когда не хотела, — Эмма в привычном жесте обнимает себя руками и понимает, что всё предшествующее безразличие было лишь иллюзией, потому что теперь она не просто уязвима перед самой собой и тем, что случилось в гостиничном номере, она повреждена до такой степени, что не знает, как это вынести, как идти дальше. — Эмма, — Ингрид, стоящая позади, касается её плеча рукой, но девушка сбрасывает её, потому что не может переносить чужих рук сейчас. Не здесь. — Никто и никогда не хотел для тебя ничего подобного. Ни твоя мать, ни твой отец. У этой истории не было возможности развиться иначе, потому что всё никогда не зависело только от нас. Но нужно что-то делать, так не может продолжаться дальше. Мэри-Маргарет решительно кивает головой в знак согласия. — Кора просто напала на нас, — тихо проговаривает она и переводит взгляд в сторону мужа. — Это не было провокацией, Эмма, это было открытым объявлением войны. Мы должны найти способ… — Что? Убить их? — резко прерывает Свон, отшатываясь и прислоняясь спиной к Ингрид, которая чуть слышно выдыхает, представляя, что последует дальше. — Для этого я была нужна здесь, мама? А что потом? — А потом город вздохнёт спокойно, потому что больше никто не станет бояться того зла… — Зла?! — Эмма чувствует, как гнев приливает внутри, распространяется, крепнет, хочется разрушить здесь всё, чтобы эти стены укрыли их навечно самым жестоким способом. — Ты всерьёз считаешь, что имеешь право вешать ярлыки, при этом предлагая убийство? Чем мы отличаемся от них? Только тем, что считаем себя жертвами этой войны, которую непрестанно поддерживаем? Ей кажется, что она кричит так громко, что сейчас сбегутся врачи или треснут стёкла, и осколки пронзят их, и тогда всё прекратится, вся эта проклятая вражда, всё закончится. Но на самом деле она просто сдавленно рычит, сдавливая каждое слово языком и пропихивая через губы. — На чьей ты стороне? — Мэри-Маргарет качает головой в неверии, а Ингрид отступает и обходит с краю, внимательно глядя на напряжённую племянницу. Эмма не знает. Она ничего не знает. Она просто потеряна и не может находиться здесь, ей душно. Тошнота подкатывает к горлу, а кожа становится нестерпимо горячей, а может, ей всё это только кажется, может, она всё ещё в той душной комнатке вливается в чужое тепло и искрит именем женщины, которое не может произнести сейчас. Женщины, которую ненавидит, но не хочет убить. Потому что это единственная грань, которую она ещё не смогла переступить. Эмма сбегает. Дома непривычно тихо, а ещё непривычней вдруг становится называть это место домом. Здесь она выросла, здесь она потеряла всё, здесь она оставила прошлое, но лишь затем, чтобы вновь вернуться к нему и отдать последнее. Она, как и в первый день своего возвращения, смотрит на старый гобелен, думая о том, что её имя обязательно появится здесь в конечном итоге, и от этого становится тошно. Магия внутри неё бурлит, требуя выхода, но Свон сжимает кулаки крепче, пытаясь успокоить себя. Ей претит сама связь с фамилией Бланшар, со всем, что было здесь. Она думает о Регине, которую ненавидит так по-разному, о её семье, насквозь пропитанной ненавистью и жестокостью, а ещё болью, нескончаемой болью, которая непосильна ни одному другому живому существу. От этого на душе так гадко, что хочется вынуть собственное сердце из груди. Однажды говорили, что Кора может это сделать, что она так уже поступала когда-то, когда исчез жених Регины. Но на самом деле Эмма страшится того, что если Кора попытается достать их сердца, то ничего не сможет найти в их пустых грудных клетках. Иначе, зачем Эмме целовать Регину и пытаться что-то почувствовать, зачем Регине отвечать и причинять Эмме боль. Потому что им нужно найти выражение своей боли, им нужно заполнить то место, где должно быть сердце. Эмма смеётся, запрокинув голову. Смеётся долго, протяжно, что со временем начинает казаться, что это вовсе не смех, а плач. Эмма смеётся-плачет, потому что если и останется всего лишь именем на этом гобелене, то тем, которое выжгут. ________________________________________________________ — Где ты была?! — возмущения в голосе Коры не расслышать, но от этого звучит он ещё ужасающее, чем можно представить. Эта её манера скрывать гнев в ложном спокойствии всегда была тем, что заставляло Регину испытывать страх. И даже теперь, спустя столько лет, она ощущает неприятное чувство. — В склепе у сына, — отвечает ей Регина, чувствуя, как внутри всё немедленно вскипело, обожгло кости от этой отвратительной лжи, от презрения, которое она моментально испытывает, когда говорит о мёртвом сыне, чтобы скрыть своё истинное местопребывание, и Кора недовольно поджимает губы, прежде чем спросить: — Столько времени? — да, да, чёрт возьми, столько времени она провела с Эммой Бланшар в постели, в то время, как их семьи снова сражались. В то время, как её руки касались обнажённого тела девушки, которую она ненавидит, пострадали невинные люди. Но ей не жаль, впервые в жизни она ни о чём не жалеет, потому что всё, что произошло — правильно. От этого должно было стать легче, и обязательно станет. Потому что она вернётся в комнату с перевёрнутой восьмёркой столько раз, сколько захочет отдать боли. — Это неважно, — перебивает их Зелена, которая входит медленно и как-то плавно, будто перетекает из одного места в другое. Она выглядит иначе, более хрупкой. Это усиливает чувство дискомфорта в груди, и Регина отворачивается, глядя на мать. — Что произошло? — не сложно догадаться, что очередная стычка. Может, кто-нибудь из Бланшар, наконец, мёртв? — Дэвид Бланшар напал на меня прямо посреди своей речи, — отвечает Кора, беря из рук мужа стакан с горячим чаем. Весь её вид говорит о том, что ей всё ещё больно, но она пытается это скрыть. — Если быть точнее, то после того, как на него свалилась тяжёлая балка, разумеется, эти недалёкие люди решили, что это я. Будто семейство Миллс причастно ко всем их бедам, — презрительно заключает Кора, делая небольшой глоток и прикрывая глаза. Регина слушает сквозь пелену, внезапно навалившуюся на неё и притупившую все эмоции. Ни злости, ни раскаяния, ни тревоги, только чувство прострации, будто внутри неё поселился кто-то чужой, оттеснив её разум. Но лёгкие покалывания касаются её затылка, и она прекрасно знает, что это. Зелена смотрит внимательно, но как-то отстранённо, будто смирившись с чем-то неизбежным, как если бы только что потеряла Регину окончательно. — Ты хочешь сказать, что кто-то использовал магию, чтобы стравить вас? — спрашивает младшая Миллс, прищурив глаза, в попытке понять, зачем это вообще кому-то может понадобиться. Но эта мысль сошла с её губ словами совершенно неожиданно, она попросту не успела остановить себя. И теперь это внезапное предположение повисло в воздухе, задев каждого присутствующего в комнате. — Думаешь, это возможно? — настораживается Зелена, которая прерывает образовавшийся ступор. Но её настороженность сменяется усмешкой. — Вздор. Это просто очередная провокация Бланшар. И мы просто не хотим признавать очевидного. — Чего же? — Регина подсознательно уже знает ответ и не может понять, что за чувство вдруг обостряется в груди. — Пора положить конец этой войне, — отвечает за дочь Кора, отставляя чашку и улыбаясь. От этой улыбки у каждого сводит внутренности. Потому что все в этой комнате знают, Кора Миллс говорит вовсе не о перемирии. — Так нельзя, — вмешивается Генри, — Кора, это варварство. — Ты будешь ждать, пока они придут за нами? — презрительно фыркает женщина, глядя на мужа. — Думаешь, никто из них не понимает, что это неизбежно? Мы или они, Генри, этого не изменить. — Ты забываешь о том, что силы могут оказаться неравными, — замечает Зелена, которая подходит к напряжённой Регине, но не спешит прикоснуться к руке, как хотела изначально, заметив несколько царапин внизу шеи, не скрытых до конца воротником, — нам понадобится помощь, но, кто в здравом уме захочет нам помогать? — Значит, мы должны хорошо подготовиться, — просто заключает Кора, — в конце концов, могущество наших предков было неоспоримым. Мы обратимся к корням. Я не успокоюсь, пока не увижу пепел их сердец у своих ног. От этих слов Регина вздрагивает с такой силой, что Зелена непроизвольно берёт её под локоть и едва слышно выдыхает, когда сестра не одёргивает руки. Она крепко вцепляется в поддерживающую руку, переносясь на множество болезненных лет назад. — Она хочет выдать меня замуж за этого Вэйла! — сердце Регины колотится изо всех сил, словно рыба, оказавшаяся на суше. Мать хочет навязать ей брак с нелюбимым мужчиной, который ещё и старше. — Мы расскажем ей о нас, — говорит Дэниэль, обнимая её крепче. Милый, добрый Дэниэль. — И попросим благословения, она передумает, когда узнает, как мы любим друг друга. — Это невозможно! Она никогда не поймет! — конечно, не поймёт, ведь Кора никогда не позволит дочери выйти замуж за простого парнишку, не имеющего за душой ничего, кроме старенькой потрепанной машины. — Тогда давай сбежим, — для него всё просто, ведь он свободен и всегда был таким, а её руки всегда были связаны высоким положением в обществе её семьи, магическими обязанностями, ведь война с семьёй Бланшар всегда была в разгаре. Но, что ждёт её здесь, если она останется? Неравный брак с нелюбимым и бесконечная кровопролитная война. Дэниэль никогда не ограничивал её, с ним она могла быть просто Региной, девушкой, которой позволено любить и жаждать счастья. Он делал её особенной, рядом с ним она забывала, чьё имя носит. — Хорошо, мы сбежим, — шепчет она, обнимая его крепче. — Мы сбежим. Что-то падает позади них, и всё, что видит Регина — чья-то тень в дверном проёме, а затем слышатся быстро удаляющиеся шаги. Она испуганно бежит следом, понимая, что все их планы с Дэниэлем могут быть разрушены, если о них узнает Кора. Ей удаётся сбить незваного гостя с ног потоком магии, и когда она настигает его, то видит Мэри-Маргарет, которая тут же поднимается, готовая атаковать. Но вбежавший между ними Дэниэль выставляет руки вперёд, призывая девушку успокоиться, их обеих. — Нам не нужны неприятности, — осторожно говорит он. — Мы просто разойдёмся. — Нет, Дэниэль, — Регина пытается выйти из-за его спины, но он не позволяет, — она слышала наш разговор. — Меня не интересует твоя жизнь, Регина, — выплёвывает Мэри-Маргарет, собираясь уходить, но Регине всё же удаётся вырваться и атаковать Бланшар. Она уворачивается, нанося ответный удар, и задевает парня, который падает на пол, вскрикнув. Это отвлекает её внимание, потому что она не хотела, чтобы он пострадал. Он не имеет никакого отношения к их проблемам, но это уже случилось, и Регина в ярости. Мэри-Маргарет ранена. Но ей удаётся уйти, когда её энергетический шар всё же угождает Регине в плечо, и она, увлечённая своей болью, позволяет противнице уйти. Вечером её ждёт разговор с матерью, после которого она будет долго качать на руках мёртвое тело возлюбленного и так и не сможет перестать смотреть на горстку пепла, развеянного по полу. Много позже она найдёт записку, адресованную Коре. А ещё позже узнает, что ждёт ребёнка, которого воспитывать будет Виктор Вэйл. Кора раздавила сердце Дэниэля, но вина лежит на Мэри-Маргарет, которая отомстила со всей жестокостью, отняв у Регины шанс на счастливую жизнь. Благодаря семье Бланшар Регина потеряла всё. И эта мысль звучит громче остальных, потому она вскидывает подбородок, глядя на мать. — Я знаю, что нам поможет. __________________________________________________________ В комнате привычно темно и пахнет её духами. Откуда-то с улицы доносится шум машин, обрывки чужих разговоров, странным образом это успокаивает Регину, которой нужно только немного времени, чтобы побыть одной и пережить всё, что произошло за эти сутки. Но она не злится, когда дверь в её комнату приоткрывается, и Зелена входит, тут же оказываясь рядом на второй половине постели. Под тяжестью её тела матрас прогибается, из-за чего Регина чуть придвигается к ней. Они молчат недолго, потому что Зелена хочет знать, что на самом деле произошло, и где была Регина. — Кто оставил эти царапины? — тихо спрашивает она, разворачивая сестру к себе и глядя в глаза, которые кажутся чёрными в полумраке. Сейчас Регина пугает её своей немой задумчивостью, она кажется переполненной до краёв и одновременно пустой, будто что-то внутри неё звенит с диким эхом, которое отдаётся меж рёбер у самой Зелены. — Кто это был, Регина? — снова произносит рыжая, касаясь кончиками пальцев свежих царапин и видя, как кожа покрывается рябью. Зелена думает о том, что сейчас сестра выглядит такой хрупкой, и от этого становится ещё страшнее, потому что ей известно, насколько опасной она может быть в таком состоянии. — Это не твоё дело, — говорит ей Регина и поводит плечом, сбрасывая пальцы сестры, — мне нужно уйти, и я не хочу, чтобы ты шла за мной. Пообещай мне. — Хорошо, — Зелена сдержит обещание, потому что чувствует — так надо. Хотя бы раз в жизни — так надо. И пусть ей снова становится больно от того, что сестра не желает пустить её дальше, она теплее. Она намного теплее, чем прежде. ____________________________________________________________ Когда машина Миллс отъезжает от дома, Эмма садится в свою и следует за Региной, вдруг понимая, что знает, куда она отправилась. Она чувствует, что сегодня обе семьи приняли очень важное решение, решение, которое изменит всё. Возможно, Эмме и самой следует принять решение, и даже больше — сделать выбор. Вошедшая в город ночь обнажает небо, заставляя его звёзды пролить свой холодный свет на землю, луна выходит, полная сил и серебра, щедро одаряет кроны деревьев в лесу, и кажется, будто осень давно отступила, позволив сестре снегом упасть на ветви и землю. Силуэт Регины маячит впереди, и Эмма жадно наблюдает за её действиями, думая о том, что слишком скоро они вновь оказываются так близко, пусть и по другой причине теперь. Пахнет мокрой землёй и подгнивающими листьями, свежий запах шишек и еловой смолы заставляет Эмму ощутить холод сильнее, её руки зябнут, но она не прячет их в тепло кармана своего пальто. Только сильнее сжимает, подбираясь ближе. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — внезапно раздаётся гневный голос Регины, и Эмма выходит из тени дерева. Лунное серебро скользит по её волосам, отчего они кажутся слюдяными, а кожа прозрачной. Будь Регина менее зла, признала бы, что Эмма выглядит сейчас очень красивой и юной. Будто здесь, в лунном свете исчезли все их грехи, вся боль и ненависть. Но это всего лишь лунный свет, и как только небо спрячет луну под облаками, вся эта иллюзия развеется. — Я могла бы задать тебе тот же вопрос, — отвечает Эмма, склоняя голову вбок, — ищешь место, откуда мы вышли? — усмешка ложится на её губы, и девушка видит, как в глазах Регины вспыхивает ярость. — Зачем ты вернулась, Регина, за магией? Миллс медленно подходит ближе, всматриваясь в черты лица Эммы, которая и не думает отступать назад. Они столько всего уже сделали, что отступать больше и некуда. — Да, — голос Регины звучит иначе. На её лице нечитаемое выражение, и Эмма втягивает холодный воздух носом, чувствуя, как он расходится в груди, но от этого становится горячо, будто вдох раскалился внутри, а Регина ещё ближе, и ощущать её становится так тяжело, что Эмма не может пошевелиться. — Мне нужна магия, которая поможет уничтожить тебя и твою семейку. Что насчёт тебя Эмма? Пришла за тем же или просто больше не можешь находиться вдали от меня? — в её словах сквозит жестокость, сочная и острая, она, удивительно, ранит. Регине с лёгкостью удаётся играть тем, что произошло, но Эмму это не злит, потому что злость покидает её, перетекает от её ладоней, стискивающих запястья Миллс, к тёплой коже, которую можно сжать, сделать больно. Эмма делает. Она толкает Регину к дереву, прижимаясь всем телом, и замирает, тяжело дыша. Её раскалённое дыхание разбивается о кожу шеи Миллс, Эмма чувствует её, чувствует её всю, и кажется, что они исчезают из привычной реальности, она просто огибает их, оставляя стоять так в небытие. И нет у них ни прошлого, ни имён, ни боли. Только странное объятие, яростное и такое живое, такое болезненное, потому что сейчас как никогда хочется уничтожить друг друга, истлеть под безжалостным лунным светом, будь он проклят, как прокляты они. — Не смей, — шепчет Регина, когда чувствует губы Эммы под челюстной косточкой, — не смей. И Эмма не смеет. Делает вдох, позволяя запаху Регины заполнить лёгкие. Она отступает, окунаясь в холод леса. И долго стоит, повернувшись к Регине спиной и тяжело дыша. Машинально облизывает губы, будто пробуя на вкус запах тяжёлых духов Регины. И ждёт. Ждёт удара в спину, так было бы проще, правильнее. Но ничего не происходит. — Слышала, Дэвид в больнице? — безразлично произносит Регина. Эмма напрягается, но не разворачивается, глядя куда-то впереди себя. Всё кажется странным и другим. Будто мир перевернулся, а она совсем не знает, что делать, потому что всё, что она чувствовала до этого, теперь ощущается иначе. Потому она так же спокойно и безэмоционально отвечает: — Слышала, твоя мать никак не успокоится, — Эмма всё-таки поворачивается, видя едва заметное недоумение на лице Регины, — я рассчитывала хотя бы на небольшое затишье после того, что произошло в лавке Голда. — Она не делала этого, — твёрдо говорит Миллс, и Эмма непонимающе хмурится. — Хочешь сказать, что нападения не было? — Смотрите-ка, теперь понятно, кому досталась сообразительность в вашей семье, — насмехается Регина, но Эмма игнорирует этот выпад, потому что больше её беспокоит другое. — Зачем кому-то подставлять твою мать таким способом? — Понятия не имею, но никого не удивит, что у наших семей вполне могут быть и другие враги, — заключает Регина, скрещивая руки на груди. Сердце отчего-то колотится сильнее, и ей кажется, будто Эмма сейчас это увидит, потому сжимает руки крепче. — Учитывая, сколько людей пострадало от наших сражений. Удивительно, как легко эти слова даются Регине, Регине Миллс — жестокой и безжалостной. Регине, чья семья держит город в страхе, в то время как Бланшар всегда выступают в роли защитников. Почему-то никто никогда не видел в семье Эммы угрозы, но она ведь знает, что их семьи ничем не отличаются друг от друга. У них всего поровну — и боли, и ненависти. И жертв, пожалуй, тоже. — В любом случае, здесь замешана магия. Разумеется. Но чья? Внутри Эммы вновь вспыхивают сомнения. Это чувство давит на неё, а значит, есть причины. Эмма вдруг резко разворачивается и идёт прочь, игнорируя вопросы Регины. Так вероятность того, что женщина последует за ней, гораздо больше. — Что ты хочешь найти? — спрашивает Регина, когда они обе вдруг останавливаются у входа в лавку Голда. — Ответы. Войти им не удаётся. — Почему мы пришли сюда? — нетерпеливо спрашивает Регина, которая жалеет, что пошла за Свон. Вероятнее всего, она просто хотела увести её от входа в хранилище. — Ты никогда не спрашивала себя, почему мы не можем остановиться? — тихо говорит ей Эмма, и в её голосе звучат потери. Они медными бусинами скатываются по невидимой нити к сердцу Регины и отяжеляют его. Потому что Регина знает о потерях всё. — Нет, мне и так известно, почему, — она должна выглядеть устрашающе, но боль сочится из неё, будто вся она состоит только из невыразимой боли. — Наши потери несоизмеримы, потому мы никак не можем уравновесить их, Эм-ма. Пока жив хотя бы один из вас, этому не будет конца. Пространство между ними накаляется, становится гуще, будто ненадолго уснувшая ненависть разгорается с новой силой, потому что прямо здесь и сейчас они заново проживают всё, что было до этого, всё с самого начала, по свежему и не зарубцевавшемуся. Они — сплошной оголённый нерв. Миру здесь не место, прощению здесь не выжить. И назад шагнуть тоже нельзя. Поэтому Регина делает один очень болезненный и опасный шаг вперёд. Подходит слишком близко, делает то, что никогда не посмела бы — решает очернить то, что было для неё свято. Потому что если переступить через собственную грань, нанесённый урон врагу будет сильнее в тысячи раз. — Думаешь, это, — она проскальзывает рукой под последнюю пуговицу на пальто Эммы, под рубашку, и безошибочно находит едва выступающий шрам, чтобы накрыть его ладонью. — Сравнится с тем, что брат твоего отца забрал у меня? Ты, правда, считаешь, что это, — она делает ударение на последнее слово, — нас с тобой роднит или хотя бы уравнивает? В груди Эммы разгорается пекло, трескается и хрустит. Внутри у Эммы нет ничего живого и не задетого. Её распирает от боли, словно она получила физическое воплощение и теперь рвётся наружу, раздирает горло, набивает его чем-то солёным, пепельным. Она даже не ощущает себя человеком. В ней так много земли, только земли мокрой и пахнущей шелкопрядами. Эмма-склеп. Разорённый и пыльный. Она хватает руку Регины на своём животе и сжимает её пальцы до боли, но Миллс не позволяет ни единой эмоции отразиться на её лице. В то время как Эмма придвигается ещё ближе и произносит прямо в приоткрытые губы женщины: — Ты знаешь, что это так. Поцелуй не становится неожиданным. В нём нет тепла, только боль и привкус горечи. А потом они просто уходят в разные стороны, садятся в машины и уезжают домой, где долгое время планируют то, каким образом им следует уничтожить друг друга. Время течёт размеренно, но совершенно незаметно. Подозрительное затишье настораживает весь город, люди понимают, что грядёт что-то страшное. Семьи готовятся к решающей схватке, посещают городские праздники, собирают магию по крупицам. Но ни Регина, ни Эмма не возвращаются больше к хранилищу семей-основателей. Когда придёт время, говорит каждая себе. Когда придёт время, говорят они друг другу. И только одно остаётся неизменным. _____________________________________________________________ Тесная комнатка пропахла ими, как если бы она была всего лишь капроновым шарфом, с лёгкостью впитавшим в себя тяжёлый запах духов. Но это полутёмное пространство с отсыревшими по углам обоями не хранит лишь аромата духов. Оно выглядит как сосуд, вобравший в себя самое важное от каждой из них. Усталые вздохи, долгие молчаливые взгляды, запах шампуня и пота, смешавшегося с ароматом кожи, мятной жвачки, память об утихшей на время ненависти. И этот запах прекраснее любого другого. Эти стены хранят в себе самое тайное, что между ними могло произойти, и каждая из них, находясь здесь ещё несколько мгновений, перед тем как уйти думает о том, что здесь случаются лишь ошибки, которые ни объяснить, ни исправить нельзя. Регина одевается в спешке, совершенно не обращая внимания на Эмму, чей сосредоточенный взгляд изучает её спину, каждое движение, как если бы она видела женщину впервые. Надев сапоги, Миллс встаёт, слегка стягивая простыни и обнажая бёдра девушки, которая относится к этому слишком безучастно для сложившейся ситуации. Она дожидается, пока Регина берёт пальто, надевает его и направляется к двери, и внезапно встаёт, неосторожно сбрасывая простынь на пол и переступая через неё. Эмма привыкла к своей наготе и совершенно не задумывается над тем, чтобы прикрыться или стесняться, она захлопывает дверь в тот момент, когда Регина приоткрывает её. Взгляд женщины опускается на неровный шрам внизу живота девушки, и в этот момент ей думается, что вся эта ситуация до абсурда смешна. Только хочется вовсе не смеяться. Регина думает о том, как впервые коснулась ладонью этого места и как после избегала целовать. Миллс молчит, а Эмма долго смотрит в карие глаза, не собираясь ничего говорить. Глаза Регины блестят в полумраке, и Бланшар с жадностью всматривается в них, словно ожидая понять, о чём женщина думает. Она придвигается и резко кладёт руку на затылок Миллс, чуть сжимая, и грубо целует, из-за чего Регина ударяется спиной о деревянную поверхность. Эмма проникает языком между губ женщины, тут же касаясь влажного чужого языка. Её руки забираются под пальто, но она вдруг отстраняется и снова смотрит в глаза Регины. Они всегда молчат. Им нечего обсуждать, только прикосновения, поцелуи. Между ними слишком много ненависти и ещё больше боли. Но делить постель с врагом оказалось единственным выходом, к которому они пришли почти осознанно. — Скажи мне, — её голос тих и безэмоционален, несмотря на то, что происходит внутри, — я хоть немного дорога тебе? — Эмма сама до конца не верит, что спрашивает об этом, потому что об этом не может быть и речи. Никогда не было. Их больная связь, основанная на странной привязанности, проросла обеих насквозь. И они всегда знали, что это неправильно. Вне стен этой комнаты они ненавидят друг друга ещё отчаяннее и яростнее, но здесь вражда остаётся за порогом и вне постели. И это лишь секс, который стирает все разграничения. И там, где они жаждут крови друг друга, пропуская взгляды и молчаливое напряжение, у Эммы не остаётся сил, чтобы не спрашивать о чувствах. Она слишком долго была пустой, по какой-то страшной иронии Регина Миллс оказалась тем человеком, которым Эмма Бланшар хотела заполнить себя. — Нет, — Регина говорит уверенно, почти не раздумывая над сутью вопроса — это слишком опасно. И она видит, как Эмма устало закрывает глаза, а потом прижимается лбом к её лбу, снова перенося руки на её затылок. — Я прошу тебя, — никогда, никогда бы она не стала молить об этом, не признала бы необходимости и не посмела бы дать врагу такую силу над ней, но это слишком больно — чувствовать то, что не должна, — хотя бы солги. Пожалуйста, Регина, солги. — Я и солгала, — бросает почти безразлично Миллс, отталкивая от себя ошарашенную Эмму. Она уходит быстро, хлопнув дверью. И только быстрые шаги этой жестокой и стойкой женщины подтверждают, насколько честна она была ещё мгновение назад.