До последнего вздоха

Человек никогда не задумывается над тем, что сам творит своих монстров, выделяя особенного среди них, тем самым наделяя его большей властью. Возводя свои месть и ненависть в ранг святых чувств, люди теряют человеческий облик, уподобляясь тем чудовищам, вышедшим из-под их собственных рук. Когда вражда в разгаре, никто не захочет оказаться рядом, дабы не пострадать от жестокого пламени, охватившего тех, кто ее распространяет. Ни одна из семей не подозревает, что их кровавая связь крепче родства. Они давно уже единое целое, но неизменно наносят друг другу раны, забывая, что после сами кровоточат не меньше. Эмма, глядя на темный потолок, думает о том, что даже если вся эта ненависть вдруг закончится, то у них ничего не останется, потому что по-другому жить они не умеют. Вражда — то, что было всегда, то, чем они жили и питались. То, в чем они растили своих детей, втянутых поневоле, но оставшихся из-за потерь. Но глупо думать, что такой исход возможен. Потому что даже сама Эмма не готова отступить. Возвращение домой ознаменовало пришествие прошлой жизни, в которой нет воздуха, очищенного от ненависти и войны. Девушка поднимается с постели, ступая босыми ногами по полу и чувствуя, как стопы утопают в мягкости ковра. Она подходит к окну, раздвигая шторы и открывая створки. Прохладный воздух проникает в комнату и приятно холодит кожу лица. Бланшар проводит по подоконнику пальцем, от чего на нем остается тонкий слой пыли. Утром нужно обязательно сказать прислуге, чтобы в ее комнате сделали влажную уборку, но после девушка думает о том, что со всем управится сама, как и прежде. Она не любит, когда чужие вторгаются в ее мир, расположившийся в этой комнате, многие годы являющейся для нее своеобразным убежищем, когда война нависала над обоими домами все сильнее, грозя раздавить обе семьи. Эмма бросает взгляд на соседний дом, думая о том, что Регина так и не позвонила. Но, возможно, сама девушка в глубине души была рада, что всё складывается именно так. В ней уже нет уверенности, которая толкала её на то, чтобы задать вопросы, так жаждущие ответа. Хочет ли Эмма услышать его на самом деле? И для чего всё это. Хотя бы это прошлое должно остаться в прошлом, чтобы не ворошить старые раны, которые слишком легко кровоточат, если их задеть. Девушка закрывает шторы, оставаясь в полной темноте и обнимая себя руками. Эта безысходность всегда рядом с ней, будто они были рождены в одно время. И каждый её шаг сопровождается этим серым шлейфом. Не дающим забыть, чьё имя она носит и чья ненависть на нём лежит. Эмма вдруг вспоминает, как заворожённо она следила за тем, как огненный шар вспыхивает в раскрытой руке молодой Регины и после ударяет в незащищённую грудь дяди Джеймса. В одно мгновение хрупкий мир ребёнка раскололся на множество частей, пропуская через трещины новое чувство — ненависть. Бланшар трясет головой, не желая подпитывать боль воспоминаниями, которым нет счёта. Эта война не щадит детей, превращая их в таких же монстров, ослеплённых жаждой мести. В ночной тишине раздаётся назойливое жужжание, и девушка обращает внимание на светящийся экран телефона. Она уже знает, что там. Она посмотрит утром. ______________________________________________ Запах табака успокаивает, а дымовая завеса будто укрывает её от внешней суеты. Она давно вошла во вкус, и ей всегда нравился красный цвет. Кора превратила свою боль в игру, а стремление отомстить — в жажду власти. Но она устала, и в такие моменты, когда никто не видит её маленьких слабостей, меньше всего хочет думать о том, что ещё предстоит сделать. И не потому, что давно приняла решение. Она чувствует, как кто-то мнётся на пороге, не решаясь постучать, и усмехается. Генри всегда не хватало смелости или твёрдости, а может и того, и другого, чтобы взять всё под свой контроль. Он уступает ей во всём, не смея перечить. И не потому что боится, страх никогда не был чертой его характера. Ему проще согласиться со всеми решениями, что принимает Кора, или же полностью отстраниться, чтобы после успокаивать себя тем, что он не имеет никакого отношения к многолетней войне. Он всегда ставит себя выше этого, не желая признавать, что не в его власти быть вдали от кровопролития и ненависти, опутавших семьи. Любила ли Кора его когда-нибудь? Она любила лишь однажды, и это был не Генри. Ей было всё равно, за кого она выходит, хотя его состояние и влияние в городе тогда были весьма приличными. Но теперь Генри бесполезен так же, как и их старшая дочь, которая никогда не подавала надежд на великое будущее. Её удел — вечно быть в тени Регины, которая давно ни к чему не стремится, часто закрываясь в себе или растрачивая свой потенциал на всякие глупости, недостойные её внимания. Любит ли Кора вообще кого-нибудь? Женщина глубоко вздыхает и трёт переносицу, закрывая глаза. — Я надеюсь, у тебя что-то важное, — бросает женщина в сторону двери, которая чуть приоткрывается. Мужчина молча проходит внутрь комнаты, подходя к окну и раздвигая шторы, чтобы впустить солнечный свет и прогнать сумрак. Он едва качает головой и взмахивает рукой, чтобы развеять дым. — Ты снова куришь, — в его голосе нет недовольства, по сути, это пустая фраза, к коим он привык за многие годы, — нужно хотя бы иногда открывать окна, Кора. Он ловит на себе безразличный взгляд, снова взмахивая рукой. Женщина поднимается, оставляя сигарету в пепельнице, и пристально смотрит на мужа, который собирается с мыслями, чтобы, наконец, сказать ей: — Звонил Голд, — он вздыхает, замечая, как напрягается Кора, — завтра утром совет. Он собирает оба семейства. Кора поднимает бровь, скорее, в презрении, нежели в удивлении. Нужно подготовиться ко встрече с Бланшар. Она улыбается, пожимая плечами. — Что же, это будет насыщенное утро, — она говорит задумчиво и почти восторженно, а Генри знает, что этот тон ничего хорошего не предвещает. Но ему ничего не остаётся, он не может отговаривать жену от всего, что бы она ни задумала. У него нет ни магии, ни права голоса. __________________________________________________________ — Ты ведь собираешься встретиться с девчонкой Бланшар? — Зелена садится рядом, чуть отклоняясь назад и наблюдая за тем, как Регина втирает в ладони крем. Тишина служит лучшим ответом, но это не значит, что он её удовлетворяет. Зелена искренне не понимает, почему сестра согласилась на встречу и о чём можно говорить с врагом, когда жажда убить куда сильнее приличий. Но старшая Миллс прекрасно понимает, что Регина не станет срываться при большом скоплении народа, да и не уверена насчёт того, хочет ли она сражаться. Она размякла в последнее время, и это жутко раздражает Зелену. — Я хочу пойти с тобой. — Нет, — резко бросает Регина, даже не глядя на возмущенное лицо сестры, которая слишком часто в последнее время оказывается рядом. И женщина не может понять, раздражает это её больше или напрягает. Зелена молчит, громко выдыхая. Её лицо серьёзно, а спина неестественно прямая, её явно что-то беспокоит, но Регине незачем спрашивать, потому что ей не интересен ответ. Рыжая наклоняется чуть ближе, проводя рукой по чёрным волосам, заправляя прядь за ухо, на что младшая Миллс тут же реагирует, сбрасывая ладонь сестры. — У тебя даже для врага тепла больше, — она старается говорить это как можно безразличнее, притворно усмехаясь, но они обе знают, что кроется за этой показной холодностью. Зелена всё ещё стремится стать ближе, всё ещё пытается быть любимой хоть кем-то в этой семье. Но признавать это страшно. Женщина резко встаёт, вынимая из копны волос острую заколку, отчего рыжие пряди беспорядочно падают на плечи. Регина, наконец, обращает внимание на сестру, замечая у неё в руках свою вещь. Она поднимает взгляд на Зелену, улыбаясь. Но нет в этой улыбке ни любви, ни тепла. Женщина чуть наклоняет голову вбок, сузив глаза, а затем снова поворачивается к зеркалу, забирая волосы пальцами и поднимая их вверх. Регина ждёт, и Зелена, принимая правила игры, аккуратно закалывает волосы сестры. Она опускает руки на плечи Регины, глядя на их совместное отражение. Их родство не проявляется ни внешне, ни внутренне. Они чужие. Однажды Зелена сказала Регине, что любит её, на что та рассмеялась, забрав их единственную совместную фотографию. Тогда Зелена долго умоляла сестру вернуть её, но младшая Миллс только бросила небрежное «я её выбросила». Рыжая наклоняется, целуя сестру в макушку и чувствуя запах шампуня, а после быстро уходит, оставляя женщину в одиночестве. Они слишком разные. Они слишком сложные. Они обе болят на свой лад. И нет ничего, что могло бы объединить их в одно. ________________________________________________________ Эмма любит атмосферу этого кафе, где у неё всегда возникает ощущение, будто она находится на улочках старого Парижа, где бедные художники выставляют свои картины в надежде, что кто-нибудь заметит их уникальный талант. И ведь ни один из них не признает, что на их картинах нет ничего, кроме посредственности, которая вызывает лишь отчуждённость и тоску. Запахи тёплой древесины и молотых кофейных зёрен сливаются в единую композицию и ласкают обоняние, и девушка прикрывает глаза, удивляясь своей безмятежности. Пожалуй, это мимолётное и чистое чувство возникает впервые с тех пор, как она вернулась домой. Она замечает Регину у входа, когда открывает глаза. Ощущение спокойствия тут же улетучивается, уступая место чему-то серому и неприятному. Эмма наблюдает за тем, как Миллс позволяет снять с себя пальто и поправляет волосы, выбившиеся из причёски. Движения осторожные и выверенные, и Эмма думает, что этой женщине пристало носить корону, вот только трона для неё нет. Бланшар выпрямляется, сжимая ручку полупустой кружки плотнее, и смотрит, как шаг за шагом Регина приближается к её столику. Эмма на миг жалеет, что не подумала о том, что хочет спросить. И теперь всё выглядит и вовсе так, будто встреча не имеет никакого смысла. Но Регина садится напротив, складывая руки в замок, и пристально смотрит на девушку, которая склоняет голову вбок. — Хочется разорвать меня, не так ли? — голос Регины насмешлив, но глаза остаются серьёзными, и Эмма не может скрыть усмешку в то время, как крепче сжимает кулак. Девушка молчит, глядя на кулон Регины, которая больше не прячет его, выставляя напоказ, словно ничего не значащую для неё вещь, но это не так, и Эмма знает. Но не знает причины. — Я бы хотела видеть, как горит твой дом, а двери закрыты, — Бланшар подаётся вперёд, замечая привычный блеск в карих глазах, наполняющихся злобой, — и я слышу крики. Но на помощь никто не приходит. Регина откидывается назад, внимательно слушая Бланшар, которая, наконец, замолкает, выжидая дальнейшую реакцию Миллс, но её нет. — Это ведь ты меня позвала, — тянет женщина, провожая взглядом официанта, который еле подавляет желание обойти их стороной или скорее рвануть вперёд, — мне нечего сказать тебе. — Почему ты прислала их? — резко перебивает Эмма. — А почему ты не сняла их? — спрашивает Регина, игнорируя попытки девушки выяснить правду. Это бесполезный разговор, ничего не будет, кроме очередной стычки. Члены семей не могут разговаривать друг с другом. Это опасно и бессмысленно. Эмма резко встаёт, и Регина следует её примеру. Все взгляды присутствующих обращаются к ним, настаёт тишина, напряжённая и тягучая. Миллс готова обороняться, если придётся, но девушка не нападает, она лишь хватает Регину за руку и запускает её под тонкую ткань рубашки, чтобы положить на живот. К неровному шраму. Выпуклость неприятно ощущается под пальцами, и Регина чувствует, как колотится собственное сердце. Она тяжело дышит и пытается одёрнуть руку, но Эмма не отпускает, она лишь усиливает нажим. Это слишком личный контакт, Регина не привыкла, она не хочет этого ощущать. Она не хочет касаться чужой беды. Все смотрят на них, затаив дыхание. Они должны уйти, если всё выйдет из-под контроля. Но Эмма не нападает, не нападает. Она поступает хуже. — Осколок прошёл глубоко. Он вспорол меня, как дичь, — Эмма шипит практически в лицо Регины, которая старается не слушать, но не выходит. Женщина опускает голову, не чувствуя ни малейшего желания навредить или возненавидеть сильнее. — Он умер сразу, а я умирала долго. Скажи мне, Регина, — девушка чуть дёргает руку в своей ладони, продолжая прижимать её к шраму. Ладонь у Миллс холодная, но мягкая, и Эмма не знает, почему всё ещё держит её так близко. — Она долго смеялась? А ты, ты долго смотрела? Регина, наконец, вырывает свою руку, чувствуя на кончиках пальцев тепло чужой кожи. Женщина молчит, вспоминая тот момент. Она поднимает глаза, упираясь взглядом в серые глаза. В них нет слёз, в них ничего нет. Регина не скажет, почему прислала серьги. А Эмма не скажет, почему не сняла их. — Нет, — тихо бросает Миллс. — Это никогда не кончится, пока хоть кто-то из нас дышит. — Никогда, Эмма. Имя звучит из её уст странно. Оно, сорванное с её губ, напоминает больше выстрел, и хочется немедленно зажать рану, вот только кровоточит всюду. Регина уходит, провожаемая чужими взглядами и тихим шёпотом. А Эмма не смотрит ей вслед.