До последнего вздоха

Тонкое лезвие ножа легко погружается в скользкую, но податливую плоть. Резкий солёный запах становится явственнее, когда кровь брызгает на руки неосторожной струёй. Тонкие пальцы сильнее сжимают рыбу, когда нож под давлением распарывает брюхо. Эмма выдыхает, будто вспорола собственное нутро, освобождая боль и всё, что так терзает её, не давая спокойно спать по ночам. А, может, она просто представляет, как под лезвием её ножа рвётся плоть врага. Она погружает ладонь в холодное и скользкое нутро, доставая внутренности. Между пальцев остаётся слизь, но она не морщит лица. Девушка подобно роботу совершает механические движения, не обращая внимания на притихших женщин позади себя. Она отделяет плоть от костей, раскладывая небольшие кусочки по доске. Мать не одобрит её занятия, будет смотреть с жалостью, пытаясь понять, что привело Эмму Бланшар на кухню потрошить рыбу. Эмма и сама не знает, она лишь хочет повторить этот процесс снова и снова, отдавая всё больше жестокости и ненависти. Как много может носить в себе молодая девушка и как долго перед тем, как стать зверем, не способным остановиться? И отделяет ли её всё ещё что-то от запретной черты после вчерашнего. Посыльный не был виноват в том, что содержала в себе подарочная коробка. Маленький, игрушечный гроб, украшенный искусственными цветами, и записка, где красивым почерком, в котором угадывались старания, были выведены эти ужасные слова: «Теперь у него есть могила, чтобы ты могла навещать.» Ярость зреет очень быстро, когда раны свежи и продолжают болеть. Она обвивается вокруг сердца, как пуповина вокруг плода, чтобы никогда не позволить ему уйти живым. В такие моменты границы плавятся, исчезая под напором огненных рек, выплёскивающихся во внешний мир и обжигающих тех, кто по воле случая оказывается рядом. Эмма бросилась на этого мальчика, будто это были его слова. Она не задумалась ни на миг, когда в руке появился огонь, и если бы отец не остановил её, пламя пылало бы внутри парнишки с голубыми глазами. Эмма помнит их очень хорошо. Такие же голубые, как у Зелены, наблюдающей за её действиями. Бланшар зажмуривает глаза, когда руки матери осторожно касаются её плеч, опускаясь к запястьям, чтобы перехватить нож и остановить бессмысленные действия. Эмма сдаётся, выпуская рукоять ножа и оставляя его на неровных кусках мяса. Её руки, испачканные кровью, дрожат, и она позволяет матери вытереть их тряпкой, которая не избавляет от запаха, въевшегося в её кожу. Мэри-Маргарет просит прислугу убрать со стола то, что сделала Эмма, и ни о чём не рассказывать Дэвиду, когда тот вернётся. Женщина говорит Эмме о том, что нужно вымыть руки, и та послушно выполняет просьбу матери, будто ей самой это не доставляет никакого дискомфорта. Эта рыба была мертва до того, как Бланшар-младшая сделала всё то, что никогда не собиралась делать. По-крайней мере не так. В спальне родителей непривычно темно, несмотря на солнечный день. Эмма никогда не любила здесь находиться, потому что ощущала себя неуютно в этой комнате больше, чем в других. Но сейчас эти стены не давят на неё, как и та идеальность, с которой обставлена спальня. Светлые тона и порядок не вызывают желание принести сюда земли и рассыпать её, чтобы эта комната выглядела так же, как и жители этого дома. Чтобы она была истинным олицетворением той порочности, что въелась в каждого обитателя дома Бланшар. — Эту брошь, — Мари-Маргарет достаёт из старой шкатулки, стоящей на столике перед зеркалом, блестящую и увесистую. Почему-то Эмме не нравится старая вещица, лежащая на раскрытой ладони матери. Она не хочет прикасаться к ней, — подарила Кора моей маме. Они дружили с детства. Эмма напрягается, услышав имя Миллс. Брошь принадлежала Коре, потому вызывает такое отторжение. Девушка никогда не спрашивала, когда всё началось, и кто был первой жертвой этого проклятья. Она ненавидела семью Миллс за то, что знала сама, но никогда не лезла в прошлое. — Но появился мой отец, — женщина садится рядом, зажимая брошку в ладони, — и вина моей матери перед Корой была лишь в том, что он выбрал её. Кора была тем, кто перешёл черту. Эмма хочет, чтобы Мэри рассказала всё, но та молчит, не собираясь делать дополнений, о которых девушка имеет право знать. После Бланшар-старшая зачем-то говорит о Регине и чувстве вины, но ни слова, что жалеет. И, казалось бы, это невозможно, но в этой семье нарушение границ — скорее, правило, чем невозможность. Девушка слушает о том, как шестнадцатилетняя Регина была влюблена в бедного конюха, чья семья давно покинула этот город. О том, что они собирались сбежать, потому что Кора ни за что не допустила бы продолжения этой связи. Эмме кажется странным, что Регина способна любить, потому что никогда прежде Бланшар-младшая не задумывалась над подобными вещами. Она не интересовалась жизнью врага. Ей известна только едва ощутимая и отрицаемая всеми силами связь между ней и Региной. Остальное всегда обходило её стороной, но не слова, произнесённые её матерью о том, что это она рассказала Коре о конюхе. Кора убила возлюбленного Регины у неё на глазах, и Мэри видела это, потому что тоже была там. Она приняла клятву Миллс о том, что та уничтожит всё, что ей дорого, даже если это будет последним, что она сделает. А потом беременную Регину выдали за Вейла, которому не было дела до молодой жены и её горя, ровно до тех пор, пока он не узнал, что сын, которого он растит — чужой. Они развелись по-тихому, не устраивая сенсаций и скандалов. Вейл просто уехал, оставив всё своё состояние. В очередной схватке семейств маленький Дэниэль оказался посреди сражения, и энергетический шар, брошенный Джеймсом, угодил в огромный стеллаж, который рухнул на мальчика. Мэри-Маргарет несколько раз повторяет, что до сих пор помнит крик Регины и как она пыталась извлечь тело ребёнка из-под обломков, в то время как остальные просто наблюдали за её тщетными попытками, находясь в оцепенении. Тем же вечером Регина пришла в дом Бланшар, забрав всё, что удалось — жизнь Джеймса и разбитое детское сердце Эммы. По стёклам начинает барабанить дождь, и Эмма вздрагивает, когда слышится первый раскат грома. Мэри-Маргарет замолкает, и девушка знает, что на сегодня она исчерпала свой лимит откровений. Потому что тяжесть произнесённых ею слов будет давить на них обеих ещё долгое время. Как и запах рыбы, надолго въевшийся в белую кожу ладоней Эммы. Бланшар-младшая уходит, оставляя мать наедине со своей виной, в которой нет ни грамма раскаяния, наверно, потому что за много лет она так привыкла и не умеет по-другому. На улице свежо, запах мокрой земли успокаивает, будто этот петрикор хранит в себе исцеление для тех, кто давно забыл о душевном покое. Эмма жадно втягивает свежий воздух, не обращая внимания на холодные капли, скатывающиеся по её лицу. Никто не посмеет сказать, что это её слёзы. Никто не посмеет сказать, что она жалеет врага, разделяя вину своей семьи. Она смотрит на дом напротив, рассредоточив взгляд до такой степени, что, кажется, он становится прозрачным и она видит всех его обитателей, занимающихся своими делами. Спокойные и нерасторопные. Может, даже играет музыка, что-то тихое и без слов. В какой-то момент ей хочется обратиться в дерево и прорасти корнями в мокрую землю, чтобы уснуть зелёным сном и болеть лишь от того, что ей ломают ветви. Серое небо плачет не только по ней, оно льёт слёзы по тем, чьи силуэты мелькают в этом доме, хранящем столько же боли, сколько таится под её крышей. Эмма думает о Регине, которая хранила очаг нелюбимому мужчине, выживая благодаря ненависти к Мэри-Маргарет и тому, что осталось от её любви — маленькому сыну, которого у неё тоже отняли. Есть ли у этих семей вообще что-то помимо ненависти и потерь? Очевидно, что оба клана забыли, что значит счастье, если вообще когда-то знали. _______________________________________________________________ В доме Миллс всегда спокойно, даже когда беда обивает порог. Такое спокойствие и пустота, как после похорон, когда уже никто не плачет, потому что нет сил, и дом становится серее, выцветая на одного человека. Регина, стоящая у зашторенного окна, смотрит на призрачный силуэт, который она угадывает безошибочно. На той стороне всегда остаются её взгляды, незримые для других. Она крепко обхватывает себя за предплечья, скрещивая руки, и прислоняется боком к стене. Женщина не чувствует яростного желания выйти на улицу, чтобы попытаться атаковать Бланшар, которая находится за пределами барьера, что возвела. Ей предельно всё равно, будто это и не очередной корень вражеского дерева, проросшего вглубь её сердца. Она множество раз прокручивает в голове момент, когда ворвалась в дом Бланшар и каждое действие Эммы, каждую её эмоцию. Её реакция на обвинения Регины была лучшим доказательством невиновности, но это не значит, что её семья непричастна к тому, что сотворили с её священным местом. Бок всё ещё саднит, но к боли ей не привыкать. Боль — её вечное сопровождение. Боль то, что она научилась носить с величием. Регина резким движением раздвигает шторы, не желая прятаться. Она хочет, чтобы Эмма видела её, чувствовала острый взгляд. Чтобы Эмма ни на миг не смела усомниться в силе её ненависти к этому семейству. Миллс открывает себя для чужого взгляда, для тонкой нити, вытягивающейся между ними, соединяя два противоположных конца. Она нанизывает их, не позволяя быть по отдельности, даже если они и сами не будут знать. — Как думаешь, Регина, — руки Зелены обхватывают её талию, сцепляя пальцы на животе, отчего женщина чувствует, как сестра раздражённо вздыхает, она кладёт подбородок на плечо младшей Миллс, устремляя свой взгляд на всё ещё стоящую под дождём Эмму. Зелена помахала бы ей, но не желает разъединять рук, крепче прижимаясь к сестре, — наш отец и дальше будет закрывать глаза на то, что мать спит с Голдом прямо у него под носом? — Ты говоришь глупости, — произносит Регина монотонно, разворачиваясь в объятиях сестры и встречаясь с ней взглядом, — они всё ещё обсуждают дебаты? Регина не пытается сопротивляться прикосновениям сестры, которая испытывает судьбу всё сильнее, нарушая личные границы. Зелена и сама не знает, чего пытается добиться, подходя настолько близко. Зелена только хочет тепла. — Я люблю тебя, — шепчет старшая женщина, заглядывая в карие глаза. Она игнорирует вопрос, заданный сестрой. Зелена знает, что Регина промолчит или посмеётся, но произносит эти слова, готовясь, что ей будет больно. Но разве кто-нибудь сделает ей больнее, чем она сама? Регина всегда умела. Младшая Миллс обнимает сестру, гладя рукой по рыжим волосам. И через мгновение повторяет: — Ты снова говоришь глупости, — а после отстраняется и уходит, зная, что Зелена не последует за ней. Их отношения до невозможности странные. Одна зачем-то всё ещё пытается получить хоть каплю любви, другая усиленно игнорирует тот факт, что они сёстры, растаптывая всё доброе, что тянется к ней от Зелены. И старшая Миллс не знает, почему так сильно стремится быть ближе к той, что отвергает каждого. Может, потому что Регина единственное, что Зелена умеет беззаветно любить. ______________________________________________________________________ Голд собирается уходить, когда Кора захлопывает приоткрывшуюся дверь. Они не договорились ровным счётом ни о чём. Эта встреча столь же бесполезна, как и её муж, неспособный отстоять свою женщину. Может, если бы он мог её любить, но все чувства, что были у Генри или могли бы быть, уничтожены многолетней пустотой Коры, не позволившей любви снова поселиться в её сердце. Голд улыбается, глядя на женщину перед собой. Она, наверно, и не знает, насколько сломленной выглядит. Насколько жалкими являются её попытки манипулировать им, и всё же он позволяет ей поцеловать себя. Потому что есть вещи, которые ему не скрыть от самого себя. Потому что эта женщина, разорившая его сердце много лет назад, даже теперь всё же имеет значение для него. И он целует её в ответ, зная, что всё равно не исполнит обещание поддержать её кандидатуру на выборах. — Этот разговор не окончен, — произносит Кора, отстраняясь. — И не будет, — Голд усмехается, осторожно сбрасывая руки Миллс со своих плеч, снова приоткрывая дверь, чтобы, наконец, уйти. — Что ж, выходит, ты предпочтёшь дальних родственников родной дочери, — Кора пожимает плечами, когда ловит колкий взгляд, в котором кроется удивление. Она не знает, почему использует этот козырь раньше времени. Возможно, что это всего лишь отчаяние, говорящее её голосом. — Регина? — осторожно спрашивает Голд, на что Кора качает головой. — Зелена. Разве это не логично? — женщина проходит к своему столу, беря бокал с вином, чтобы сделать глоток. — Я предполагал, что мою дочь ты будешь любить больше, — он усмехается. Конечно, ему проще сделать вид, что эта новость не является шоком для него, что это ничего не меняет. Выходит плохо, потому что он не может понять, что чувствует, — в любом случае, мне жаль, что не Регина. Теперь он сам закрывает дверь, не замечая чужой тени. Зелена не знает, что должна делать и должна ли. Она идёт в единственное место, которое знает на этот момент. Она чувствует себя на треть разорванной, отделённой от этой семьи. Она чувствует себя ненужной ещё больше, чем когда-либо. И всё же идёт туда, где ей могут сделать ещё больнее, чтобы пройти в комнату сестры, которая впервые без слов позволит ей сесть у ног и положить голову на колени, чтобы просидеть так до тех пор, пока не уснёт. Регина будет долго смотреть на сестру, которую ей не жаль, перебирать её волосы и думать о том, в какой момент она запретила себе её любить.