L'epreuve de notre bonheur.

Проснулся я ночью от шепота где-то рядом. Открываю глаза, и что я вижу? Шеннон икает стоя у моей кровати. - Нагулялся? - как можно строже спросил я. - Джей, ну че ты, я есть хочу, - посапывая и похрапывая, брат протянул ко мне руки. Я так и не понял, чтобы обнять меня, или облокотиться. В любом случае, я протянул руки тоже, и мы обнялись. Он был пьян, конечно, и не помнит этого, а мне было приятно. Шеннон не трогал меня с детства (и то, тогда он меня бил), а уж тем более - не обнимал, так что этот чувственный момент глубоко засел в мою память. Мы (вернее я со старшим на спине) спустились вниз, на кухню. Я посадил брата и попытался приготовить яичницу с колбасой. Колбасу я готовил впервые, сам-то я ее не ем, так что волновался, понравится ли ему. Хотя, Шеннон был в стельку, что его волновало вообще? - Фкуфненько! - бробубнил старший с полным ртом, резко подкинув вилку в воздух. Я принял это за комплимент. - Кушай, - улыбнулся я. Каким бы дураком он не был, когда был пьян, но меня Шен жутко умилял. Я присел на стул напротив брата и протянул полотенце. - Фпафибо, - Шеннон взял полотенце. Я наблюдал за ним. Как брат аккуратно, не задумываясь, дул на пищу. Смотрел на его волосы (Шен их даже залакировал) и брови. - Может, пить хочешь? - отрываясь от мыслей, заботливо поинтересовался я. Старший что-то промычал, и я решил, что это значит "да", так что пошел налить ему сока. - Апельсиновый или яблочный? Шеннон снова промычал, и тогда я налил ему свой любимый - яблочный. Когда я принес стакан с соком, брат уже почти доел яичницу, и все равно он поблагодарил меня и выпил весь сок, что я налил. - Джей, ты такой молодец, спасибо - Шен снова раскинул руки. Тут я уже был уверен - он решил меня обнять. Я обнял брата за талию, а он меня за шею, чтобы мог спокойно стоять. Я держал его за поясницу. В какой-то момент майка старшего задралась, а мои руки ощутили его голую массивную спину, и тогда меня словно парализовало. Шеннон молчал. Я не был уверен, понравится ли ему это, но мне было плевать, я запустил руки под майку брата. В конце концов, что в этом такого? Он отстранился от меня. Не грубо оттолкнул, а именно отстранился, чтобы взглянуть в мои глаза. Шен что-то сказал, что я даже не запомнил, я следил исключительно за его губами. Я чувствовал, как щеки мои раскраснелись, а в штанах стало в разы теснее, и я... Я потянулся к нему. Я коснулся своими губами его губ, словно так и должно было произойти. А брат стоял неподвижно, и лишь отвечал на мой поцелуй. Кажется, он не до конца понимал, что происходит. Всего минута, и сознание Шеннона вновь заработало. Я никак не ожидал, но мне это было только на руку. Старший потянул меня на диван (диван в гостиной был очень пружинистым, он мне совсем не нравился и я сразу подумал о том, что это была плохая идея, но кого это волновало) и аккуратно уложил меня на обитую кожей перину. Теперь мне оставалось только смотреть на тело брата, которое он постепенно оголял для меня. Шеннон снял майку, затем джинсы. Казалось, это ожидание длилось вечно, но вот, он уже сверху. Целует меня и ласкает. Я решил, что окажись сверху я, нам было бы куда удобнее, поэтому я аккуратно начал пробираться из-под него. Это все так возбуждало, до того момента, как в мою задницу впились два острия. Я не сразу понял в чем дело. Я побледнел и заорал. Тут Шеннон начал улетучиваться из моей головы, и я постепенно начал понимать, что же могло пронзить мой зад. Например, две пружины, которые давно просились прорвать эту старую коричневую кожу и подпортить кому-то прекрасную пятую точку. Я готов был плакать от боли, от стыда, и от огромного желания, которое давало о себе знать острым стояком между ног. Шеннон резко отрезвел. Он поднял меня с этой треклятой развалюхи, уложил на живот, прорычал что-то вроде "твою мать, да что ж за день-то такой", и принялся обрабатывать меня всеми средствами, коими обрабатывал его вчера я. Какая ирония. Ниже пояса было ужасно. Спереди торчало то, что торчать не должно, а зад горел так ярко, как прощальный костер в лагере. Мы молчали, слышно было лишь напряженное сопение брата, которое явно давало знать, что вся эта произошедшая ситуация его явно возмутила, и повторять такого не стоит. Я не шевелился. Боль ушла на второй план, мысли заметались по голове как мухи. Я не знал, что и думать. Только что я домогался до собственного брата, а он до меня. Я не помню, как закончился день из-за обилия мыслей, которые со временем нужно было успокоить. Я ненавидел себя за то, что позволил так много лишнего, но тайно страдал, что не смог довести до конца. Я не плакал. Я же мужчина, я сильный, слезы тут не к чему. В какой-то момент мозг просто устал работать и я провалился в мир утопии, в мои сны. Прости меня, Шеннон.