Море в твоей крови +583

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Пэйринг или персонажи:
Русал/человек, человек/русал
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Драма, Фэнтези, Детектив, Даркфик, Hurt/comfort, Мифические существа, Любовь/Ненависть
Предупреждения:
Насилие, Изнасилование, Кинк, Ксенофилия, Смерть второстепенного персонажа
Размер:
планируется Макси, написано 398 страниц, 40 частей
Статус:
в процессе

Эта работа была награждена за грамотность

Награды от читателей:
 
«Отличная работа!» от Nekofan
«Потрясающая работа!» от irizka2
«Одна из лучших работ!» от zlaya_zmeya
«Отличная работа!» от Suzuki_b_king
«Волшебный пендель :)» от Borsari
«В мучительном ожидании проды((» от Brais
«Прекрасная работа!» от KittyProud
«Зачитательно, неотрывательно!)» от Kirsikan
«Восхитительная работа! QoQ » от peace door ball
«За описания подводного мира» от Татч
... и еще 22 награды
Описание:
Вот уже триста лет люди и Морской народ избегают друг друга. Но воин Джестани бросается в море за перстнем своего господина, а принцу Алиэру законы не писаны. Решив позабавиться с симпатичным двуногим против его воли, принц не знает, что попадет в ловушку собственной крови. Русалы-иреназе выбирают пару однажды и на всю жизнь - не зря отец предупреждал никогда даже не касаться человека. Как теперь добиться прощения того, кого смертельно оскорбил? Можно ли простить того, кто умрет без твоей любви?

Посвящение:
1) Автору заявки, разумеется.
2) Всем, согласным читать и получать удовольствие.
3) Морю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Уважаемые читатели и мимокрокодилы. Да, текст существует и в гетном варианте. Да, он еще и в издательстве вышел в этом качестве. Да, автор именно я, что могу доказать кучей способов. Так что очень прошу, не надо больше жать кнопочку "пожаловаться на плагиат" даже из самых лучших побуждений. Вы бы хоть автору в личку писали предварительно... Или это намного сложнее, чем проявить бдительность и гражданскую совесть путем жалобы?

Работа написана по заявке:

Глава 10. Силки и цепи

26 декабря 2014, 22:27
      Алиэр проснулся почти в полдень, медленно и с трудом выплывая из тяжелого сна, цепкого, как силки травы руш, ловящие маленьких рыбок и крабов. Заплывет неосторожная рыбешка в куст, запутается, и останутся вскоре от глупышки тонкие голые косточки. А если трава разрослась давно и пышно, сил у нее хватит и на кого побольше. Подлая руш прикоснется к коже рыбины или маару длинными плетями, выпустит яд, от которого тело замирает в сладкой истоме и даже боли нет, когда вслед за мягкими отростками в ход пойдут жесткие ветви с крючками-присосками на конце.
      Алиэр видел, как это бывает: несколько раз находил в зарослях руш крупных рыбин, слабо колышущих плавниками, и всякий раз содрогался от вида изъязвленной кожи, сочащейся влагой под присосками мерзкой травы. Сок руш растворяет тело жертвы, а та, млея от дурмана, даже не понимает, что ее жрут заживо. Потом он как-то раз попробовал жвачку травы руш, о которой сверстники говорили вполголоса и совершенно по-разному: кто-то с явной брезгливостью, кто-то завистливо и восхищенно. Было до жути любопытно, однако чуть ли не впервые в жизни Алиэр не смог получить желаемого. Слуги бледнели и дрожали хвостами, уверяя, что никогда в жизни даже не слышали, где такое можно купить, и Алиэр сообразил, что его скорее выдадут отцу или Ираталю, чем принесут опасную забаву. На Арене тоже ничего не вышло: те, кто продавал дурманное лакомство молодым каи-на, травить запретным зельем самого наследника боялись.
      Выручил его тогда Кассандр: он Алиэру отказывать не умел. Вот и в тот раз после долгих горячих уговоров купил и принес маленькую серую пластину с резким, каким-то колючим вкусом, а потом охранял Алиэра, пока тот пробовал — и разочаровывался. Нет, разморило и в самом деле на славу, тело стало горячим и томным, мысли расплылись в разные стороны, и показалось, что он парит в горячей воде, ласкающей не только снаружи, но и изнутри… А потом пришла брезгливость. Хваленое удовольствие оказалось фальшивым и скучным, как якобы влюбленные взгляды очередного красавчика, мимоходом уложенного на песок и возомнившего, что принц теперь заберет его во дворец. Дрянь, в общем. Больше он Кассандра о подобном не просил…
      А вот сейчас — это было очень похоже на руш, только без удовольствия, с одним лишь послевкусием. Алиэр лежал на постели, свернувшись так плотно, что даже хвост затек, и чувствовал, что не может пошевелиться. Тело болело и ныло, а на душе было гадостно и тоскливо, и почему-то хотелось плакать. Озлившись, он рывком развернулся, пошевелил хвостом, разминая мышцы, всплыл над ложем. Дернул рычаг вызова, не переставая шевелить веером хвостового плавника. Тело слушалось с трудом, движения казались замедленными и неточными. Алиэр поморщился, понимая, что сам виноват: знал же, что разделит с двуногим его боль не телом, так душой. Запечатление, чтоб его…
      В спальню вплыл молоденький светловолосый слуга с кувшином тинкалы, склонился в робком поклоне, колыхая короткими, до плеч, прядями прямых волос. Алиэр отпил, наслаждаясь горячим пряным вкусом, пригляделся к незнакомому личику:
      — Ты кто такой, малыш? Что-то я тебя раньше не видел…
      — Прошу прощения у благородного принца, — пролепетал светленький, поднимая на Алиэра красивые, но испуганно-глупые глаза. — Я недавно во дворце…
      — Ах, недавно… — протянул Алиэр, присматриваясь уже внимательнее. — Ну-ка плыви сюда, золотце…
      Торопливо взмахнув хвостом, слуга подплыл ближе, вытаращился восторженно. Алиэр, забавляясь, похлопал по ложу ладонью, лениво погладил нежное гладкое плечо покорно опустившегося рядом красавчика, спросил:
      — Тинкалу ты варил?
      — Да-а-а-а… — выдохнул светленький, глядя ему в лицо и приоткрыв пухлые губы. — Ваше высочество недовольно?
      — Мое высочество думает, что меда маловато, — усмехнулся Алиэр. — Давай-ка подсластим.
      Запустив руку в светло-золотистые волосы, он лениво пропустил пряди между пальцами, притянул парнишку ближе. Неторопливо поцеловал, прислушиваясь к себе: дрогнет ли хоть что-нибудь? Оторвавшись, взглянул в бирюзовую голубизну глаз, полных умиленного восхищения. Слуга разве что не облизывался, подавшись навстречу и явно ожидая, что вот сейчас… Сейчас принц уложит его на постель. А потом будут покои для наложников, сытая спокойная жизнь, дорогие ткани и побрякушки. Пусть и недолго, до появления законного супруга, но…
      Все это читалось на смазливом глупеньком личике так явно, что Алиэра чуть не стошнило от чужой готовности отдаться, растечься под ним медузой, старательно ублажать и радоваться, что снизошли…
      — Нет, невкусно, — усмехнулся Алиэр, отталкивая так и норовящее прильнуть к его груди тело. — Плыви, позови господина Сиалля…
      Разочарование, мелькнувшее на мордашке слуги, выглядело, пожалуй, забавно, но Алиэр только сморщился, снова опускаясь на ложе и отхлебывая остывающую тинкалу. Меда, кстати, было достаточно, даже многовато — во рту остался неприятный приторный вкус. Надо передать на кухню, чтобы этот… как его там? Алиэр вспомнил, что так и не спросил имя слуги, хотя, вроде, собирался. А, какая разница? Еще одна смазливая игрушка, пристроенная во дворец в надежде, что парнишка попадется на глаза каи-на, ищущему наложника. Или даже, чем глубинные боги не шутят, кому-то из гостей города… На здоровье, только тинкалу пусть больше не варит.
      Сиалль скользнул в комнату угрем, колыхая разноцветными шелками туники, улыбаясь с привычной мягкой радостью, и ему, в отличие от светленького, хотелось верить. Алиэр даже сам улыбнулся, как ни тошно было на сердце. Протянул навстречу руки, обнял, зарылся лицом в темную волну длинных волос, прижимая наложника к себе. Спросил негромко:
      — Сиалль, отец вернулся?
      — Нет, мой принц, — откликнулся Сиалль, нежась в его объятиях, выгибаясь томно и умело, но не навязчиво, а как бы невзначай, просто от удовольствия. — И известий от его величества пока нет.
      — Значит, скоро вернется. Иначе прислал бы гонца. Заплети мне волосы…
      — С радостью, мой повелитель, — отозвался Сиалль, потираясь лицом о его плечо. — Одну косу? Или несколько?
      — Как хочешь, — разрешил Алиэр, с неохотой разнимая руки и поворачиваясь к наложнику спиной. — И расскажи что-нибудь.
      Млея под ласковыми касаниями гребня и пальцев, он лежал, постепенно расслабляясь, и слушал журчащий голос Сиалля, всегда знающего кучу того, что Алиэру никто другой не рассказывал. На рынке подорожал перламутр: урожай раковин-жемчужниц, привозимых из Суаланы, в этом году полностью пропал из-за какой-то неизвестной болезни. Значит, и жемчуг подорожает… В храме глубинных богов кто-то украл священный сосуд с алтаря, и жрецы объявили, что проклинают святотатца и ему не дожить даже до осенних холодов. А верховный жрец Троих сказал, что если ждать, пока исполнится проклятие глубинников, то преступник успеет от старости помереть, каждый день распивая тинкалу из краденого сосуда. И теперь весь город ждет, кто же из жрецов прав… На границе Карианда и Маравеи проснулся вулкан, и пока король Карианда усыпил его, извержение чуть не погубило острова Маравейского треугольника. Король же Маравеи слишком стар, чтобы управлять Сердцем моря, но не хочет назначить наследника из своих четырех сыновей… Каи-на Эрувейн выходит за кариандского купца, свадьба через две недели…
      — Погоди, как за купца? — перебил Алиэр, пошевеливаясь. — И родители ему позволили?
      — Ну… — лукаво отозвался Сиалль, заплетая очередную тонкую косичку. — Они бы, может, и не позволили, но кариандец как-то уговорил Эрувейна и втихомолку уложил на песок, так что теперь ничего не поделаешь, хоть хвост узлом завяжи.
      — Дурак, — хмыкнул Алиэр. — Из дворца — в купеческий дом. А ведь мог выбрать из дюжины лучших женихов. Да еще младшим супругом идет!
      — Судьбу и улов не узнаешь заранее, — отозвался Сиалль любимой пословицей. — Может, у них все по любви сладилось…
      — По любви, — криво ухмыльнулся Алиэр. — Ну, может…
      В сердце привычно кольнуло знакомой болью. Вот интересно, пройдет она когда-нибудь или теперь всегда ему будет больно, стоит вспомнить свою потерю? Потому что отец может сколько угодно говорить, что Алиэр еще будет счастлив с кем-то другим, что кариандец — его настоящая судьба… Все это ложь. Нет, отец хочет ему добра, конечно же, но запечатление… Это как дурман жвачки руш: сладко, но фальшиво, потому что навязано кем-то извне, а не выбрано самим Алиэром. Разве он хотел запечатлеться с двуногим? Вот и мучаются теперь оба. Надо бы, кстати, заглянуть к этому отродью. Вчера он… перестарался. Тот был сам виноват, но чего и ждать от дурной твари?
      Алиэр невольно напрягся, вспоминая боль и тоску, накатившие после их соития. Да, это было… слишком. И не только потому, что после досталось и самому Алиэру, просто он сорвался, а это недостойно принца. Сорвался, не смог управлять собой, потом и вовсе сдуру рвался в город на поиски целителя, лечившего Галифа, и хорошо, что братцы-охранники его остановили, хоть какая-то от них польза случилась.
      — Сиалль, — спросил он, поворачивая голову, чтобы наложник мог заняться другой половиной волос, — а ты тоже думаешь, что запечатления достаточно для любви и счастья?
      — Не знаю, мой принц, — ясно и грустно прозвучал голос Сиалля. — Думаю, когда-нибудь вы сами сможете ответить на этот вопрос. И уж точно не меня стоит спрашивать.
      Алиэру стало стыдно: сам того не желая, ткнул в больное место. Сиалль ни единой чешуйкой не виноват в своем горе, но разве объяснишь это тем, кто ищет полноценного супруга, способного к запечатлению? Остальные наложники, получив после свадьбы хозяина свободу, могут выйти за кого пожелают, и только Сиалль… Умный, милый, восхитительный Сиалль… Кто решится связать судьбу с калекой?
      — Прости, — сказал он, помолчав немного. — Я не хотел обидеть.
      — Вы и не обидели, повелитель мой, — привычно мягко и ровно прозвучал голос Сиалля. — Служить вам — счастье, другого мне не нужно.
      Пальцы Сиалля так же бережно и ласково перебирали волосы Алиэра, заплетая мелкие красивые косички, но расслабление, всегда приходящее в такие минуты, сегодня медлило. Алиэр молча дождался, пока последнюю косичку украсит крупная бирюзовая бусина, повернулся, обнял наложника. Притянув к себе, шепнул:
      — Силь, я тебя никогда не брошу. Захочешь — останешься со мной, а нет — мы что-нибудь придумаем. Жрецы Троих ищут средство, чтобы разорвать мое запечатление, может, они и для тебя что-нибудь сотворят. Я сам попрошу Верховного — наследнику он не откажет. А если не получится… Ты же красивый — глаз не отвести, и приданое я дам такое, что не у всякого каи-на бывает. Силь, ты еще выбирать станешь…
      Плечи под его ладонями дрогнули, Сиалль резко и глубоко вдохнул, напрягся всем телом. Поднял лицо, взглянув беспомощно и жалко, словно Алиэр ему не спасение обещал, а наказание, приоткрыл губы, будто хотел что-то сказать, но тут же улыбнулся старательно — только глаза остались печальными. Шепнул:
      — Благодарю… повелитель мой.
      И сразу опустил голову, коснувшись губами плеча Алиэра, замер в его объятиях, только тело так и осталось каменным.
      — Все равно я тебя не оставлю, — упрямо сказал Алиэр, гладя шелковистую спину. — А запечатление — да нет в нем ничего такого уж хорошего. Мне с тобой куда лучше, чем с этим…
      Сердце опять тоскливо и как-то гадко потянуло, стоило вспомнить «этого». Упрямо сжатые губы, ненависть в безобразно черных глазах, ядовито-наглые слова… Почему двуногий никак не поймет, что надо покориться? Ему-то куда хуже, чем Алиэру.
      Сиалль лежал в его объятиях, покорный, нежный, податливый, готовый в любой момент раскрыться, как цветок анемона, потянуться навстречу руками, губами, всем телом. И с ним было легко и правильно, как и должно быть двоим на ложе. Вот сейчас стоит повернуться, наклониться вниз, поцеловать упругие, радостно отвечающие губы — и все будет, как раньше…
Алиэр вздохнул, мягко отстраняя наложника. Улыбнулся в вопросительно распахнутые глаза, легко и быстро поцеловал.
      — Сиалль, мне в город надо. Я ведь вчера так и не поговорил с тем целителем.
      Оттолкнувшись от ложа, он бросил, на ходу повязывая пояс:
      — Если отец вернется или пришлет известие, отправь кого-нибудь, пусть меня найдут.
      — Вы даже не позавтракаете, мой принц? — вскинулся Сиалль. — Позвольте, я принесу что-нибудь…
      — Некогда, — бросил Алиэр, но сразу же заколебался.
      Если целителя не окажется дома, кто знает, сколько его придется ждать или где искать. А поесть в городе… Акалантцы любят своего принца, любят настолько, что изъяви он только желание что-то отведать, в любой харчевне хозяин кинется накрывать роскошный стол на дюжину едоков, а на рынке примутся уговаривать попробовать то и это, и желать здоровья, и благодарить за честь, и денег никто не возьмет ни монетки, а будут кланяться и умолять снова осчастливить посещением… Нет уж. Это в детстве они с Кассандром сбегали от воспитателей и возвращались с рынка, налопавшись всяких вкусностей так, что потом и на еду смотреть не могли, да еще с собой притаскивали, оделяя слуг и товарищей по играм. А теперь даже думать не хочется, чтобы снова плыть по тем же рядам и галереям, отвечая на приветствия и вопросы, когда же Акаланте сможет поздравить его высочество со счастливым браком. Слава глубинным богам, что еще о двуногом в городе не знают…
      — Потом, — сказал он хмуро, понимая, что только что испортил себе настроение, и так с утра далеко не жемчужное. — Вернусь — пообедаем вместе.
      Подхватив кувшинчик с недопитой тинкалой, он в несколько глотков осушил его, поморщившись от приторной сладости и перебора специй. Ничего, зато до обеда не проголодается.
      — Счастливого пути, мой принц, — тихо сказал Сиалль, низко склоняя голову и оставаясь так, пока Алиэр не выплыл из комнаты.
      Дару и Кари привычно пристроились рядом, стоило Алиэру оказаться в коридоре. Смотрели хмуро, особенно Дару, но рта не открывали — и на том спасибо. И вообще, не им судить, как и что он делает и чем занимается. Охрана — вот и пусть охраняют, бездельники. Алиэр поплыл к ближнему выходу из дворца, стремительно раздражаясь на неудачное утро. Сначала этот белобрысый дурачок со своей паршивой тинкалой, потом Сиалль… Он, конечно, славный, но вечно прячет грусть, и Алиэр ничем не может помочь, а чувствовать себя виноватым неизвестно за что — надоело. Еще целитель этот… Если и сегодня не удастся до него добраться, надо накрутить хвост Ираталю, чтобы раздобыл неуловимого жреца и приволок прямо во дворец. А может, попросить об этом Верховного? Все равно к нему плыть. Надо же узнать, скоро ли он получит зелье, которое освободит от двуногого наказания.
      Город встретил Алиэра привычным оживлением площадей, торговых галерей и храмов. Ему улыбались, кланялись, радовались искренне или не очень, а изнутри мутью в чистой воде поднималась злость, заставляя сжимать лоур в сведенных пальцах. Неужели никто не видит, что ему не до чужой радости? Что все эти приветствия, вопросы о здоровье его величества и планах принца на супружество, пожелания счастья — что все это насквозь фальшиво и противно, глубинные боги, как противно!
      Улыбаясь в ответ, он махал рукой, склонял голову в ответ, иногда отвечал, едва сдерживаясь, и то лишь потому, что отец всегда внушал: «Это твой народ, ты обязан знать их жизнь, думать вместе с ними, понимать их и отвечать на любовь благодарностью». Быть благодарным не хотелось — хоть узлом завяжись! Да что же они не отстанут никак! Надо было в объезд…
      Близнецы, чуя его раздражение, плыли по бокам, будто защищая от ненужной и такой надоедливой любви подданных, их салту почти касались боками зверя Алиэра, и это злило еще больше, так что когда рыночные галереи кончились, Алиэр вздохнул с облегчением. Они проплыли храмовую площадь, окруженную лавочками с лечебными зельями и амулетами, миновали огромный храм Троих и многоярусный сад, а за садом начался квартал, где жили целители и жрецы-послушники. Только вплыв в пространство между небольшими уютными домиками, Алиэр понял, что не знает, как искать целителя, лечившего Галифа.
      Он закусил губу, досадуя на собственную тупость: ну что стоило узнать имя у Ираталя заранее? Да что же за день такой! День, кстати, перевалил за вторую половину, свет падал слабее, и было ясно, что еще пара часов — и стемнеет окончательно.
      — Кари, — позвал он, не оборачиваясь. — Вернись во дворец и узнай у каи-на Ираталя, как зовут того жреца — он знает, какого.
      Не услышав ответа, резко обернулся, уже почти желая, чтобы кто-то из близнецов осмелился воспротивиться. Будет повод снова просить отца отменить эту никчемную и позорную охрану, словно кто-то может причинить ему вред в собственном городе. Да скорее народной любовью замучают!
      Кари молча склонил голову, но Дару нахмурился, плавно помахивая хвостом, свешенным из седла.
      — Ну? — ласково спросил Алиэр. — Ты забыл, где дворец? Или боишься оставить нас? Не беспокойся, если из-под камня выползет краб и нападет на меня, твой братец и один с ним справится.
      — Ваше высочество, — негромко проговорил Дару, глядя прямо в глаза, — у нас приказ его величества. Мы не должны оставлять вас одного и даже с одним из нас. Я прошу прощения, ваше высочество.
      Непонятно он это говорил: ровно, но будто через силу, словно ему отчаянно не хотелось вообще разговаривать с Алиэром. Это было странно, неправильно и странно, но Алиэр уже не мог рассуждать спокойно. Злая горькая муть, весь день колыхавшаяся внутри, уже плескалась через край, и даже во рту было по-настоящему горько. Голова заболела, словно ее стянул обруч, в висках били горячие болезненные молоточки.
      — Пока отца нет, — с трудом сдерживаясь, сказал Алиэр, — вы подчиняетесь мне.
      — Если это не противоречит приказам его величества, — бесстрастно отозвался Дару. — Прошу прощения…
      Он даже голову склонил, изображая, будто в самом деле сожалеет. Лицемер проклятый! Все они лицемеры! На словах любовь и покорность, а как доходит до дела, приказ Алиэра значит меньше ломаной ракушки!
      Несколько мгновений Алиэр смотрел на обоих охранников, с отчаянным бессилием понимая, что настаивать бесполезно. Указание отца они не нарушат. И наказывать не за что — выполняют приказ! Вот же… салту безмозглые!
      — Когда отец вернется, мы уточним ваши обязанности, — прошипел он. — И обещаю, вы об этом еще пожалеете.
      Вскинув голову, Алиэр круто развернул салту, плеснув своим хвостом так, что едва не смазал Кари по лицу. Тот бесстрастно уклонился на пару ладоней вбок, снова ничего не сказав. Трусливый болван, вечно за старшего брата прячется. Хотя кто их разберет, кто из них старший… Ладно, это обещание — насчет пожалеть — он сдержит с лихвой. Всего-то и надо влезть во что-нибудь такое, чтоб на нем хоть пара царапин осталась, а потом сказать отцу, что от близнецов никакого толка. И пусть склады с ракушками охраняют!
      Плывя назад, Алиэр едва не плакал. Да, он сам виноват, что не узнал имя, но нельзя же так. Он ведь хочет, как лучше: найти убийцу Кассандра, выяснить, что происходит… А ему все мешают!
      В храм уже не хотелось и заплывать. Да, он обещал Сиаллю поговорить с Верховным, но один день ничего не решает, а в таком состоянии ему не то что разговаривать — думать не хочется ни о чем, кроме как добраться до своих покоев и…
      Дальше мысли о том, чего ему хочется, никак не шли. Алиэр стремглав пролетел рынок, уже не отвечая никому и стиснув зубы, чтобы не рявкнуть грубость. Домой! К себе в покои! И позвать Сиалля, пусть разомнет плечи, как только он умеет, спустится поцелуями по груди и животу, разнежит умелыми губами — может, тогда утихнет горячая боль, давящая голову и грудь, ломающая тело до кончика хвоста.
      Проплывая под аркой внутреннего двора, он почти успокоился, предвкушая, что вот сейчас опустится в горячую воду и велит принести не тинкалы, а земного вина покрепче…
      В первый миг показалось, что он снова вернулся на день назад. Все так же метались в клетках недавно пойманные салту, все так же мелькнул у высокой решетки загона хвост шарахнувшегося слуги. Двуногий, плавая почти у дна неуклюже и медленно, только выпрямился сильнее, взглянув на Алиэра с еще не различимым издали выражением.
      Горечь стала нестерпимой, Алиэр даже вытолкнул вязкую противную слюну сквозь губы, жмурясь от бессильного бешенства. Тварь наглая! Говорили же ему не попадаться на глаза!

***


      Если уж день не задался — так не задался. Хотя с недавних пор вообще не было хороших дней, да и не предвиделось. Но это уж слишком! Гоняется за ним рыжая паскуда, что ли?
      Джестани стиснул зубы, изо всех сил напоминая себе, что нельзя просто взять что-нибудь острое и тяжелое и… Нельзя! Король иреназе может сколько угодно извиняться за своего выродка, но есть вещи, которые не прощают. Только вот мстить тоже не выйдет. И лучше не думать, что рыжий может прямо сейчас отправить его обратно в опостылевшую комнату, о которой теперь не подумаешь иначе, чем о камере пыток. Велеть вымыться, накраситься, а потом все повторится снова и снова…
      Тело отозвалось острой болью, о которой он пытался забыть все утро. Вчера вечером, когда рыжий уплыл, Джестани, отлежавшись, пришел в себя. Неуклюже согнувшись и грязно ругаясь сквозь зубы, стер остатками туники слизь и кровь с внутренней стороны ног, как мог осторожно вытер зад. Горело и щипало внутри так, что было ясно — порвал, тварюка. Мразь избалованная… Тенью скользнул в комнату Карриш, охнул, тут же зажав рот рукой, и порывался плыть за целителем, но Джестани рявкнул на паренька, запретив.
      Даже думать было невыносимо, что кто-то станет осматривать его синяки и ссадины, лезть в укромные местечки тела, смотреть то ли с жалостью, то ли с брезгливостью, то ли спокойно-непроницаемо, как умеют хорошие целители. Нет уж, он сам справится.
      Карриш, метавшийся, как целая стая заполошных рыбок, все-таки принес потребованную Джестани мягкую ткань и даже раздобыл флакон с маслом армарии. Соленая вода жгла и разъедала каждую ссадину, лицо явно опухло — пальцами Джестани нащупал подушки на месте губ. Скрутив жгут из тонкого хлопка, он намочил его, как мог, в масле, мешающемся с водой, и, выставив Карриша, сунул промасленную ткань между половинок зада, где словно ножом резало.
      Поерзал на кровати, пытаясь устроиться удобнее, лег на спину, бездумно глядя в потолок. Вернувшийся Карриш суетился рядом, предлагая тинкалу, какие-то лакомства, размять плечи, причесать волосы… Обижать парнишку не хотелось, но и видеть кого-то было невмоготу, потому Джестани сделал вид, что заснул. А потом — заснул и вправду, словно что-то внутри сломалось. Нет, выгорело. В первый раз было хуже. А сейчас не то чтобы привычно, просто вся боль досталась телу, а душа онемела и оглохла, словно ушибленная.
      Ночью он то проваливался в горячие вязкие сны, полные боли и ужаса, то просыпался, пытаясь понять, где он и что случилось. Открывал глаза, поднимал руку, удивляясь сопротивлению воздуха — и понимал, что это вода. Пару раз очнулся от страха, что вот-вот задохнется, но амулет работал исправно, легкие после первых мгновений ужаса гнали воду вместо воздуха, сердце стучало заполошно, а тело болело — и Джестани понимал, что еще жив, а погребение заживо под толщей то ли земли, то ли воды ему просто приснилось.
      Потом пришло утро, и незнакомый слуга, не Карриш, возник в спальне с неизменной тинкалой и полным подносом тарелок. Джестани вяло пожевал того, другого, третьего, к опостылевшей тинкале не прикоснулся, и иреназе уплыл с таким же непроницаемым лицом. Поход во владения ширакки обернулся новой болью и кровавой мутью в воде, так что Джестани всерьез задумался, не согласиться ли на целителя. Нельзя же — так.
      И все-таки он промолчал. Пару часов после неудавшегося завтрака провалялся на постели, ритмично дыша, разминая сведенные болью и напряжением мышцы, потягиваясь и снова расслабляясь. Выпил принесенную вместо тинкалы воду в кувшинчике и съел что-то из оставленных тарелок, совершенно не чувствуя вкуса, будто сенной трухи пожевал.
      Рыжий не появлялся, слуги тоже, и Джестани снова подремал, проснувшись, когда дверь повернулась и к нему, потупив взгляд, вплыл Карриш. Молча убрал тарелки и тряпки, в которые превратилась туника — утренний прислужник их почему-то не тронул — подплыв, робко заглянул в глаза Джестани, трепеща серебристым веером хвоста. Что ж, нельзя же ненавидеть всех иреназе лишь потому, что среди них нашелся один ублюдок?
      Вздохнув, Джестани попросил размять себе спину все с тем же маслом армарии, Карриш просиял и действительно размял, неумело, но очень старательно. Потом осведомился, что еще желает господин избранный. И Джестани — темные боги нашептали, не иначе! — пожелал прогуляться. Ну не было у него сил смотреть на проклятый потолок и стены, лежать на том самом ложе и вспоминать, вспоминать…
      Рыжий приближался, соскользнув с рыбозверя и взбивая воду веером хвоста, как опытная хозяйка венчиком взбивает яйца. Кажется, за ним даже пена поднималась. Неизменная охрана, тоже спешившись, как приклеенная, держалась по бокам, и уже по их настороженно-спокойным лицам можно было сказать, что принц не в духе и чудит.
      Джестани спустился ниже, не зная, жалеть или радоваться, что рыжий застал его не наедине. Заступиться за пришельца, да еще и наложника, никто не посмеет, но, может, при чужих принц не захочет терять лицо? Или ему все равно?
      Карриш испуганной рыбкой прянул в сторону, Джестани, зависнув в нескольких локтях над песчаным дном, по привычке выпрямился и глубоко вздохнул. Посмотрел в искаженное бешенством лицо рыжего, которому пришлось тоже спуститься, чтобы оказаться на одном уровне с Джестани.
      — Я тебе что говорил? — прошипел принц, глядя в упор нездорово блестящими ярко-синими глазами. — Быть в комнате! Или тебя в клетку посадить, тупое животное?
      Что-то с ним творилось не то, бесстрастно понял Джестани. У скалы, где они встретились впервые, рыжий был зол, но вполне собой управлял, а сейчас будто взбесился. Из-за чего? Ну, вышла его игрушка погулять, так не сбежать ведь пытается…
      Замерев, как перед диким зверем, Джестани глубоко и ровно дышал, стараясь не сорваться, не ответить яростью на ярость. Но Алиэр не унимался.
      — Ну? Что молчишь? Язык проглотил? Жаль, он бы тебе еще пригодился. Или явился все-таки сбрую подходящую присмотреть?
      Джестани стиснул зубы, понимая, что рыжий как раз и добивается, чтобы он сорвался. Зачем? Зачем ему злость наложника, которого он ненавидит и презирает?
      Не дождавшись ответа, Алиэр взмахнул хвостом, подплывая еще ближе, оказался прямо перед Джестани шагах в полутора, если можно расстояние в воде мерить шагами, и немного выше. Ему, наверное, казалось, что он в выигрышной позиции, а Джестани не мог не видеть такую уязвимую грудь, беззащитный живот, полоску тонкой кожи там, где она переходила в чешую… Даже ножа не надо! Сложить пальцы острием копья, чуть выгнув ладонь, взмахнуть коротко и резко, вонзая в ненавистное тело…
      Что-то, похоже, все-таки просочилось на его лицо, а может, у хвостатых охранников было хорошее чутье, потому что левый из них встрепенулся, выдвигаясь вперед, тронул принца за плечо. Алиэр, не глядя, сбросил его руку и продолжил, выплевывая слова, словно они были чем-то мерзким на вкус:
      — Я. Велел. Тебе. Сидеть. В комнате. Хочешь погулять — попроси меня. Погуляешь. На цепочке и в ошейнике.
      Левый охранник — Дару, кажется — снова двинулся вперед, подбираясь, сверля Джестани напряженным взглядом — чуял неладное. Правый озирался по сторонам, будто ища кого-то. Алиэр, откинув назад голову, словно под тяжестью пригоршни голубых бусин на концах дюжины рыжих косичек, смотрел в упор, и Джестани видел, как бьется на виске жила, как дрожат губы, как сузились зрачки…
      Вот! Снова… Но сейчас рыжий просто зол… И остановит его кто-нибудь, в конце концов? Слева и справа за толстыми прутьями загона метались салту, будто почуя в воде еще не пролившуюся кровь…
      — Ну! Что молчишь? — заорал Алиэр, срываясь на позорный визг. — Что ты молчишь?!
      — Вам не угодить, ваше высочество, — бесцветно сказал Джестани, с трудом шевеля распухшими губами. — Молчу — не нравится, говорю — тоже злитесь…
      — Угодишь, — хрипло пообещал принц. — Не сомневайся. Ну-ка, быстро развернулся и подставился…
      — А больше ничего не придумали? — в невеселой улыбке растянул побаливающие губы Джестани, с тоской понимая, что разойтись миром не получится.
      Что ему, бежать, что ли? И эти… охраннички… чего ждут? Впрочем, их понять можно, что им за дело до принцевых развлечений, лишь бы жив и невредим оставался. Мразь…
      — Ты не понял? — с каким-то даже удивлением поинтересовался Алиэр, и Джестани увидел, как ясную голубую бирюзу его зрачков окончательно заволакивает бешеная муть. — Я тебе что велел?
      — Да хоть крылья мне велите отрастить, ваше высочество, — усмехнулся Джестани. — Все толку больше будет… Может, хоть попытаюсь.
      Играть в воде на равных? С бешеным хвостатым и парой опытных охранников? На суше он бы все равно попробовал… И тут же обожгло накрепко запечатленное в памяти: ни один волосок, ничем не повредить!
      Джестани все-таки попытался отплыть назад, но спиной это сделать не вышло, а Алиэр смотрел так, что вот еще пару мгновений — и кинется.
      — Ляжешь, — сказал он хрипловатым, плывущим, как в бреду, голосом. — Ляжешь под меня. Прямо здесь. Двуногая скотина… Чтобы знал свое место…
      И двинулся вперед, плавно, медленно скользя в темно-зеленой воде. А может, это лишь показалось, что вода темная, потому что сумерки уже стремительно заливали воду — где-то там наверху солнце садилось за край окоема, и здесь, в толще воды, его лучи иссякали.
      — Мое место? — четко и ровно поинтересовался Джестани. — Ошейник и цепь? Обознались, ваше высочество. Подданных своих на цепочке водите. А еще лучше, начинайте к салту пристраиваться — раз уж вам так нравится со скотиной.
      Серебряный треугольник хвостов и тел качнулся, мерцая чешуей. Алиэр — впереди, двое по бокам в бесполезной попытке помешать. И Джестани бы успел, все равно успел, будь это на суше. И уж точно он бы успел ответить, не будь связан страхом за тех, кто расплатится вместо него.
      Тонкий длинный прут упруго взметнулся, прорезая плоть воды. Алиэр ударил наискосок, с оттягом, но без размаха — какой размах в воде? Словно лучик света мелькнул, но это просто сверкнуло острие прута. Оказывается, эти штуки для салту — металлические, — успел подумать Джестани, покачнувшись от боли, перехватившей дыхание. Левое плечо обожгло, будто прут был раскаленным, Джестани стиснул зубы, качнулся вбок и вниз, уходя от следующего удара, и выиграл пару мгновений — охранник слева рванул Алиэра на себя, но тут же отлетел от удара его хвоста. Время плеснуло — и замерло, как волна в высшей точке взлета.
      Джестани пытался вдохнуть. Получалось плохо — кончик прута угодил точно в болевую точку грудины. Нарочно так не попадешь. Алиэр двинул локтем в подвздошье одному из охранников, легко уклонился от второго, двигаясь стремительно и зло. И был он так неправильно быстр, что Джестани снова подумал, распрямляясь: неладно дело с наследником хвостатых.
      Подтверждая его мысль, принц дернулся назад, сбрасывая виснущего на его плечах охранника, поднял перед собой так и оставшийся в руках прут и одним движением сломал, прорычав что-то.
      В рот, вместо воздуха, лезла горько-соленая вода, Джестани склонился, откашливаясь, хлебнул моря, и уже непонятно было, отчего так солоно во рту: то ли вода, то ли губу прокусил. Рыжего оттаскивали оба охранника, и перед Джестани мелькала круговерть серебряной чешуи, вееров хвоста, рук, спин и голов. Охранники явно боялись повредить бешено бьющемуся принцу, а вот того не сдерживало ничто. И было ясно, что драться рыжего учили неплохо, только у него, как это бывает с теми, кто знает бой памятью головы, а не тела, в горячке из этой головы все и вылетело.
      Джестани выпрямился, чувствуя, как плечо наливается болью уже всерьез, не первым резким онемением, а по-настоящему, обещая не оставить долго. Он глянул на плечо — через него вниз к соску шла алая полоса рассеченной кожи, вокруг расплывалась в воде кровяная муть.
      Что-то кричал принц, утаскиваемый охраной, а в клетках все сильнее бесновались салту, и Джестани с непонятной отстраненностью подумал: жаль, что все вышло так. Потому что наследник иреназе очнется, и они снова встретятся в круглой комнате без окон, зато с красивой мозаикой на потолке, которую Джестани рассматривать еще долго. И теперь уж рыжий будет куражиться по-настоящему, так, что прежние его забавы лаской покажутся. Сбруя для салту? Ошейник и цепь? Разложит прямо на скотном дворе или что у них тут? И чем больше терпишь, тем сложнее будет решиться на то, что следовало сделать с самого начала. Ведь если он не может драться, связанный страхом за близких, что мешает просто уйти? Цепями можно удержать тело, но не душу, да и то не всегда. Лишь до тех пор, пока ты сам позволяешь цепям держать.
      Джестани спустился еще ниже к светлому песчаному дну, нагнулся, сжав зубы от боли в раненом плече, подобрал тускло блестящую полоску металла длиной в полторы ладони — острие палки для салту. Повертел в руках, равнодушно удивляясь силе рыжего — сломал ведь. А будь металл гибким, сумел бы согнуться в руках, дожидаясь момента, когда можно распрямиться — и хлестнуть в обратную.
      Джестани усмехнулся, старательно растянув почти переставшие болеть губы: более сильная боль в плече поглотила мелкую. Хватит себя утешать. То, что согнулось, может уже не выпрямиться никогда. Это не борьба, где побеждает поддавшийся силе противника и использующий ее, как свою.
      Он повертел прут в руках, примеряясь. Да, жаль. Хотелось домой, на землю, под яркое живое солнце… Ну что ж, не вышло. Бывает. Кто-то умирает в темнице или под горным обвалом, да и тонут предостаточно — им не легче. Зато это ты можешь выбрать сам. Не бесконечно долгое унижение перед мразью, решившей тебя растоптать, а всего лишь быструю боль. Что здесь выбирать-то?
      Он еще успел увидеть Карриша, метнувшегося из закоулка между клетками. Парнишка в испуге раззявил рот, выкрикивая что-то, но Джестани не слышал. Толща воды вокруг стала плотной и тяжелой, замедляющей движения и мысли. Соль во рту, боль, темнота перед глазами — где-то наверху, неизмеримо и уже недоступно далеко солнце село за край моря… Что тянуть? Он рывком двинул острым штырем, как ножом, метя в горло, чтобы наверняка и быстро. И почувствовал, как лезвие мягко спружинило. Амулет! Холодный тяжелый кусочек аквамарина, о котором он уже и забыл, стал горячим и тяжелее в дюжину раз, так что цепочка врезалась в шею. Ах ты ж, подлая вещица!
      Скрипнув зубами, Джестани зажал обжигающий камешек в ладони, оттягивая цепочку, другой рукой приставил острый край железки к нижнему краю ребер, теперь целясь вверх, через подреберье. Девяносто девятая сутра храма гласит: решившись умереть, не медли. А сотой сутры нет для воина, что хочет сохранить честь и в слабости.
      Вихрем налетел Карриш, не успевая на долю мгновения, вцепился в руки, и кто-то спешил, баламутя воду, и кто-то кричал неподалеку в острой звериной тоске, но Джестани уже двинул рукой, резко и быстро, чтобы боль и страх не успели остановить. Нечаянный нож вошел наискосок и вверх, что-то хрустнуло, стало горячо и совсем не больно. Только темно.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.