Headlights

С дрожью во всем теле я схватился за край раковины, целуя его в ответ, пытаясь не задохнуться от вкуса крови на языке, когда я проводил им по его мягким приоткрытым губам. Движения Берта стали жестче и быстрее, заставляя мышцы внизу живота напрячься. Я не мог сдержать шаткого стона в рот Фрэнки, от чего он углубил поцелуй, плотнее сжимая пальцы на ткани футболки. Я пытался сосредоточиться на дыхании; в голове стучало, словно кости моего черепа раскалывались пополам, мышцы нещадно горели под кожей. Я думал, что разорвусь между нежными губами Фрэнка на моих и грубыми руками Берта у меня в боксерах. — Нам нужно идти, Фрэнки, — на выдохе произнес я. Это все, что я мог. Он неохотно отстранился от меня, отпуская, и развернулся обратно к зеркалу. Я наблюдал, как он безнадежно пытается отыскать окровавленными пальцами дверную ручку, но я ничего не делал, еле стоя на ногах, понимая, что долго не продержусь. Я убрал руки с талии Фрэнка, когда мое тело стало трясти заметно сильнее, глазами умоляя Берта остановиться. Он облизнул губы и усмехнулся, внезапно замедляясь в мучительном темпе, посылая волны мурашек по моей коже, теперь я знал, что он этого так не оставит, не после того, как мои губы встретились с мягкими губами Фрэнка, а руки покоились на его израненных бедрах… Я боролся с желанием зажмуриться, зная, что не видя Фрэнки, беспомощного и такого невероятно безнадежного, я потеряю контроль. — Джи? — дрогнувший голос Фрэнка прервал густую тишину так неожиданно, что мог оглушить. Он все еще искал ручку двери, растерянный и смущенный без моей помощи. Я не мог ответить, глубоко впиваясь зубами в суставы пальцев. Горячая кровь пульсировала в ушах, и комната тошнотворно крутилась. Мои веки захлопнулись, стон застрял в горле, и я чувствовал, что был в дюймах от края. — Джи?! — в голосе Фрэнка зарождалась истерика. Зная, что что бы ни случилось, это было «сейчас или, блять, никогда», и я, отчаянно молясь, зная, что не заслуживаю быть услышанным, развернулся и врезал сжатым кулаком в нос Берту. Это не был настолько сильный удар, чтобы он вскрикнул, но его хватило для того, чтобы он отступил на пару шагов, вытаскивая руки из моих штанов, а я успел положить кисть Фрэнка на ручку, находя край раковины и удерживаясь за него, давясь воздухом так тихо, как только мог. Но все было не так просто. Пока Фрэнки возился с замком, Берт подошел сзади, вытирая тонкую струйку крови из носа. Я обернулся, и наши взгляды встретились, его жесткий и пугающий, и мой — умоляющий его понять, что это был единственный чертов выход. Не было и намека на улыбку на его лице, когда он обернул руки вокруг меня, а я одними лишь губами просил «Пожалуйста, Берт», когда увидел, как его взгляд перешел на Фрэнка. — Я не могу открыть, Джи, — устало прохныкал Фрэнк, в его голосе читалось непонимание того, почему я так далеко. Все произошло слишком быстро, чтобы я успел что-то предпринять, заметив огонек в глазах Берта. Я следил за его губами, парализованный от страха и безнадежности. Никто не заслужил того, что должно было произойти с Фрэнком Айеро. Никто не заслужил чувствовать себя такой дешевкой. — Позволь мне, — хрипло сказал Берт. Фрэнк тут же замер, словно разваливающийся, и я знал, что он узнал сигаретно-спиртной голос… Вероятно, из его самых страшных кошмаров. Его губы и руки вновь начали дрожать, разрезая лицо гримасой боли. Он безмолвно всхлипнул; а что вы скажете на это? и Берт ухмыльнулся, довольный своей работой. — Т-так он б-был здесь?.. В-все это время? — прошептал Фрэнк, словно не мог в это поверить, обернув руку вокруг живота, будто это действительно делало ему больно. Я не отвечал, всю оставшуюся энергию я направлял на то, чтобы продолжать дышать. Я только мог думать, что никто такого не заслужил. — П-пошел ты, Джерард. — Бледное лицо Фрэнка выглядело так, словно словно он собирался заплакать, но по его щекам бежала только ярко-алая кровь. Он был таким разбитым. Я чувствовал себя убийцей. Берт вновь облизнулся, провел руками по моей груди, сжимая ткань так, чтобы ее шелест дал понять Фрэнку, что он делает. — Прекрати, — слабо попросил я, но это не остановило дрожи в разбитом теле Фрэнка. «Дешевая шлюха» — было написано на окровавленном лице. Я не знал, написано ли я монстр на моем. — Простите, — послышался голос снаружи, сопровождаемый стуком в дверь. Это была медсестра с регистратуры. Я не знал сколько времени мы пробыли здесь. Я не смотрел на часы. На самом деле, я и не хотел знать. Я хотел выблевать свое сердце и легкие на грязный пол ванной комнаты. Я хотел перестать чувствовать. — Нам пора, Фрэнк, — я заставил себя сказать и двинулся вперед, застегивая джинсы и открывая дверь. Я неловко скрестил ноги, так как девушка смотрела нас троих немного смущенно. У меня возникло знакомое больное желание рассмеяться, но я не стал. — У нас есть свободные медсестры, и врач вскоре подойдет к нему, — сказала она, — вам нужно заполнить некоторые бумаги. Бесподобно. Я кивнул и взял Фрэнка за руку, выводя из комнаты. Он вздрогнул, но он бы не справился сам, и он знал это. Берт прошел за нами в зал ожидания, медсестра взяла на себя ответственность отвести Фрэнка в комнату для осмотра, а мне вручила бумаги для заполнения. Я практически не слушал ее указаний, но форма была весьма простой; только дата рождения и аллергия на препараты, а еще какое-то дерьмо на счет страховки, которое я пропустил, потому что даже не имел понятия, есть ли у Фрэнка страховка. Берт тихо сидел на стуле рядом со мной, из-за плеча следя за движением ручки, тяжело дыша прямо мне в ухо. Я чувствовал себя отвратительно от того, что после всего, что произошло, больше всего на свете я хотел, чтобы руки Берта оказались вновь в моих джинсах и закончили свое дело. И он определенно знал это, потому что, как только последняя графа была заполнена, он бросил беглый взгляд на регистратора, больше театральный, чем обеспокоенный, и, схватив меня за руку, поволок по коридору обратно в ванную. Он закрыл за нами дверь, и я даже не успел и слова сказать, как уже сидел на краю раковины, а Берт жестко целовал меня, властно скользя языком внутри моего рта. Я обнял его за шею, окидывая голову назад, чтобы предоставить ему больший доступ, болезненный призрак моей совести сгорел под его поцелуями. — Ты мудак, — выдохнул я, когда он расстегнул мои джинсы и стянул их с ног, не теряя и минуты времени, прижимаясь губами к моему пупку, заставляя меня извиваться, — я никогда, бля, не осознавал, какой же т-ты мудак. — Но ты любишь меня, — проворковал Берт, стягивая мои боксеры, — по крайней мере, ты говорил так. Миллиард раз. Это дурацкая улыбка. Он выглядит так, словно сожрал гребаную канарейку. Я едва мог вспомнить, использовал ли я когда-либо слово любовь. Не говорил ли я что-то другое; что-то, что оставляло путь к эвакуации? Если так, он знает это… Врет ли он мне? Он всегда врет мне. Не забывая тот факт, что я был ошеломляюще пьян, когда говорил это. И мы оба знали — это неправда.