Headlights

— Фрэнк… В моем голосе было отчаянье, и я знал, что он слышал это. — С-сделай что-нибудь… — Я п-позову доктора, погоди. — Я направился к двери, но его болезненный голос остановил меня. — Это н-не из-за случившегося! Н-не говори им; я н-не хочу оставаться з-здесь, ладно?! П-просто помоги мне, а потом оставь одного, блять, Джерард; мне плохо потому что… П-потому что я все еще чувствую к-кровь! Я быстро подошел к нему, слишком опутанный отчаяньем и тревогой, чтобы беспокоиться о том, что я мог его напугать или сделать ему больно, я подхватил его под плечи, стаскивая с виниловой потрескавшейся кушетки, осматривая комнату в поисках небольшой ванной комнаты, и потащил его туда. Я захлопнул за нами дверь и беспомощно наблюдал, как Фрэнки схватился за край сидения унитаза, все его тело била дрожь. Его вырвало дважды, он хрипло дышал через рот, но его больше не рвало, через пару минут он бессильно поднялся, бледный и потный. — Я все еще чувствую кровь, — прошептал он в воздух рядом со мной, его нижняя губа дрожала. — Фрэнки… — Лучше бы т-ты с-сдох. — Фрэнк. — Я, блять, ненавижу тебя, — выплюнул он. — Фрэнки! Просто послушай меня. Берта здесь нет! Доктор не говорил с ним, верно?! — Это не меняет того, что ты сделал, — болезненно процедил сквозь зубы он. Я открыл рот, но не знал, что сказать. Я даже больше не мог сказать, где правда; все, что я мог чувствовать, его влажные губы на моих, грубые руки Берта в моих штанах; комната кружилась, словно карнавальное шествие. Я думал, каковы шансы, что я упаду в обморок; избавлюсь от болезненной цепочки оставшихся без ответов вопросов и острых, как лезвие бритвы, эмоций, лежащих перед нами, будто заряженный пистолет. Кто собирался снять предохранитель, выстрелить и прошептать аллилуйя? — Почему ты поцеловал меня? — прошептал я, надеясь, что он не заметил, как я шагнул ближе к этому невидимому оружию. Он молчал вечность, заставляя меня думать, что в очередной раз за ночь я зашел слишком далеко. — Я… н-не знаю. — Неправильно. — Неправильно то, что ты до сих пор здесь, — прошипел он. — Тебе следовало уйти с ним. — Я не мог, Фрэнк. — Мой ответ звучал безнадежно. — И почему же, черт побери, ты не мог? — Он повернулся, делая шаг, стараясь напугать меня. И это сработало: мои руки задрожали. — Я не знаю, — прошептал я. Как всегда лицемерие. — Как ты м-мог позволить мне сделать это, Джерард? — Его сломанный голос был настолько тихим, что мне пришлось прислушаться, чтоб разобрать слова. Еще один шаг для Фрэнки ближе к ружью. — Как ты мог п-превратить меня в гребаную шлюху? — Это не твоя вина, — глупо ответил я. Он рассмеялся. Это был худший звук, что я слышал. Ничего веселого в нем; только резкий, скрипучий звук, заполненный эхом жестоких грехов стольких людей; ломающий кости и разбивающий чертовы сердца, кровь, синяки, секс, боль, ад, смерть, страдание. Я думал, что схожу с ума. — Это не моя вина, — повторил он глухо, оцепенело, словно подавляя рыдания, — конечно, это не моя ебаная вина, Джерард! — Внезапно в его голосе почувствовалось столько боли, что это убьет его, разорвет на части прямо передо мной и оставит окровавленными кусками на грязном кафеле. — Я не знаю, почему люди так поступают со мной! — он захлебнулся в шатком вдохе. — Боже, з-здесь так темно. Я один в т-темноте. Я один, и мне чертовски с-страшно! Мне чертовски страшно. Мне ч-чертовски страшно. Мне чертовски… Он стиснул зубы, обрывая поток истерический эмоций, предотвращая плач; кровь показалась под бинтами. — Остановись, Фрэнк. Он медленно поднял голову, и мое сердце забилось сильнее, когда я с ужасом заметил две идеальные линии малинового цвета, стекавшие по мраморным щекам там, где должны были быть слезы. Наверное, я перестал дышать от ужаса. — Почему? — прошептал он. — Прости. — Мой голос звучал онемевшим, но я чувствовал боль больше, чем что-либо. С каждым вдохом чертово ружье становилось ближе. — И… И ты, блять, просто разрываешь меня на части. Я пристально смотрел на его грудь, словно мог видеть бьющееся под тонкой тканью футболки сердце. Я хотел знать, как скоро оно сломается. — Тебе с-следовало уйти с Бертом, — прохныкал он, слова, будто шаг назад от опасности, но он не звучал убеждающие. — Пожалуйста, поверь мне, Фрэнки. Шаг вперед. — Я ненавижу тебя. Мое сердцебиение вышло из-под контроля. Умереть или сделать. — Почему? Он издал звук, похожий на крик, застрявший в его горле. — Я так чертовски сильно нуждаюсь в тебе. Прицелься и стреляй, Фрэнки. Прицелься и стреляй. — Фрэнк? — Нет, — простонал он, отчаянно избегая неминуемого столкновения. Я видел бьющиеся осколки его сердца в грязном беспорядке крови и стекла, и я знал. — Я, черт возьми, люблю тебя, Фрэнк Айеро. Я не знал — прошептал, выплюнул или прокричал ли я эти слова, это не имело значения; пистолет был в моих руках, ствол разрядился со звуком стона и взрыва, когда я потянул сломанное тело Фрэнка к себе, и наши губы встретились, словно пуля, попавшая в цель. Его руки плотно обернулись вокруг меня, пока он всхлипывал и дрожал от неизрасходованных рыданий. Это было сильнее и отчаянней, чем я когда-либо целовал Берта, и кровь на фарфоровых щеках Фрэнка ожесточенно размазывалась на моей коже красными пятнами, делая его губы вкуса меди и сахара. — Ты нужен мне, — шептал он снова и снова в мои губы. Мягкое вздрагивающее тело, словно незрячая кукла в моих руках; я гладил его волосы, плотно сжимая пальцами колючую марлю бинтов. — Я знаю, Фрэнки. Я знаю, знаю.