Headlights

— Н-но, что я с-сделал, Джерард? — отрывисто простонал Фрэнки, в безнадежном ответе на мои искусственные заверения, шепча слова в мое плечо с такой болью, что я был готов поклясться, что видел, как появляются царапины и кровь на его губах вслед за вопросом. — Джи, по… Я знал, что за этим последует; он спросит меня, почему, почему это должно было произойти с ним, и я был чертовски уверен, что не знаю ответов; прервав его, потянув его идеальное, безглазое лицо к моему, я соединил наши губы, хороня слова, которые не желал услышать, словно кровавое кораблекрушение на моих губах. Он не спросил снова, только вцепился пальцами в мои бедра, скуля, толкаясь в мокрые губы так сильно, как только мог, пытаясь сплавить два рта в один; оглушая боль и топя все неразрешимые вопросы в обмене теплом и слюной. Жесткий край его гипса глубоко впивался в мое предплечье, оставляя тонкую красную линию на коже там, где запутались наши руки в отчаянном стремлении соединить тела в одно, его бледное лицо искажалось болью, когда он касался меня своим раздробленным запястьем, но он не останавливался, только сильнее напрягал мышцы ушибленной челюсти и проталкивал язык мне в рот. Я чувствовал каждый синяк на его теле, прижимая его все ближе и ближе к себе, мог слышать каждый резкий вдох, гремящий в его хрупкой груди, когда я касался пальцами его ушибленной кожи, я виновато осознал, что мне стоит быть осторожней, и когда я начал ослаблять хватку на его талии. Он словно прочел мои мысли и с резким толчком, заставляя меня пошатнуться, вонзил зубы в мою нижнюю губу, заставляя кровь течь по подбородку. — Блять, — я простонал от укуса, ответа на потерю контакта с его окровавленной горько-сладкой кожей, инстинктивно сжимая его плечи, сопоставляя его энергию со своей, заставляя его вновь вздрогнуть. Он задыхался болью, но простонал в мои губы, возобновляя трение между нашими напряженными телами. — Мы должны остановиться, — неубедительно пробормотал я в его грязный поцелуй, касаясь его позвонков, внезапно не понимая, почему мы такие отчаявшиеся; заряженный пистолет обезврежен, пуля уже прошла сквозь наши головы, от чего мы спасаемся теперь? Друг от друга? — Нет, — горько всхлипнул он, я чувствовал вкус едкой горячей кислоты на губах, — не с-смей останавливаться. Я знал эту разрушительную, разъедающую сторону Фрэнка, и я смог внезапно ощутить ее, как щелочь, пролившаяся по задней стенке моего горла, заставляя мой желудок переворачиваться и гореть, потому что я понимал, что отрицая все, во что нам бы хотелось верить, наши окровавленные поцелуи вовсе не были невинными. Мы превращались в монстров. Я ничего не мог сделать, кроме как прижать его опухший рот вновь к своему, крепко обнимая его, пока нервный стук в дверь не остановил тошнотворное вращение белых стен ванной вокруг нас. Это была медсестра. Мы виновато смотрели на нее из противоположных углов комнаты, когда она открыла дверь. — Ему стало нехорошо, — неосознанно сказал я. Фрэнки невинно кивнул, соглашаясь, без следа аккумуляторной кислоты на его бумажно-белом лице. Она дважды моргнула, нахмурилась и остановившись на минутку, обратилась к нему. — Если Вам лучше, то пройдите в комнату, у меня для Вас инструкции по уходу за глазами. — Прекрасно! — сказал я радостнее, чем требовалось. — Ладно, — прошептал Фрэнки. Я взял его руку, аккуратно в этот раз, борясь со смехом или же с кровотечением от иронии, и проследовал за девушкой в комнату, усаживая Фрэнка на кушетку, понимая, что стер границу «просто друзья» в глазах сестры. Кончики его пальцев соскользнули с моего предплечья, когда я сделал шаг назад, посылая мурашки по моему телу, но я решил, что это не имеет значения в любом случае. — Бинты нужно менять каждый день, — сказала медсестра. Я механически кивнул, а затем взглянул на Фрэнки, отчаянно надеясь, чтобы он все понял. Раздражительность полностью исчезла с его лица, но было еще что-то трагически-горькое в воздухе вокруг него, как дрейфующие водовороты сигаретного дыма. Он что, блять, хотел жестокости? Его щеки были еще онемевшими, с оттенком слабого фиолетового, слегка голубоватого свечения от флуоресцентных ламп на потолке, смешанного со следами крови на коже. Он был похож на покрытого трещинами призрака. Как он мог не знать, какой он хрупкий? — Вы понимаете, сэр? — Настойчивый голос медсестры прорвался сквозь мои мысли. Когда я услышал слова, мне казалось, что она спрашивает уже во второй раз. Я кивнул. — Если у вас появятся вопросы вы можете звонить в больницу или вашему личному врачу, — сказала она, — доктор Ричардс назначил вам повторный осмотр, верно? — Ммм… да. — Просто остановитесь у регистратуры по пути назад. — Хорошо. Она сказала что-то еще Фрэнку, кивнула мне и оставила нас в нерушимом безмолвии. Я проверил жив ли я все еще; дыхание, пульс, сердцебиение. Но я не слышал его. Ты слишком далеко, Фрэнки. — Думаю, нам пора, — тихо пробормотал я, и он кивнул в другу сторону комнаты, удивленно вздрогнув, когда я поставил его на ноги, плотно обхватив плечи. — П-прости… ты напугал меня, — прошептал он. — А ты у нас идеален, — ответил я хлестко, хотя это не имело ничего общего с тем, что он сказал, но, возможно, я всю ночь ждал, чтобы сказать эти слова. Он не ответил; я притворился, что есть шанс, что он не слышал; мы прошли обратно в зал ожидания по коридору. Его пальцы мяли заднюю часть моей футболки с тревогой, пока я договаривался о следующем приеме. Интересно, почему, черт возьми, он не мог сделать этого сам. — Во вторник подойдет? — Не имеет значения, Джерард. — Славно. И затем я вытащил его в ночной воздух, холодный теперь, после прошедшей грозы, оставившей неглубокие лужи и сломанные ветки на мостовой; я переплел наши пальцы, выходя из вращающихся дверей в полутьму, нарушаемую лишь искусственными бликами, исходящими от световых вывесок. Как только его рука коснулась мокрого металла ручки двери, он резко повернулся ко мне, с поразительной точностью, так как всю ночь не мог найти правильное направление, потянув мое тело к себе, пока я не прижал его к автомобилю. Мои губы надавливали на его, пока он отказывался от кислорода и просто покорно таял, пока я надавливал на него своим весом сильнее и сильнее, умоляя меня бесслезно слепо взять его. Все его тело рассказывало историю. Ты нужен мне, Джерард, ты так чертовски сильно нужен мне. Умоляю тебя. Разрушь меня.